Ещё с детства не ощущаю атмосферы новогодних праздников. Думаю, если бы я верила в Деда Мороза, им бы оказался переодетый балабановский капитан Журов.

Обрывок воспоминаний. Мне примерно шесть. Мы встречаем новогоднюю ночь втроём — мать, бабушка и я. Тёмную комнату освещает лишь свет телевизора, по которому транслируют очередной «Голубой огонёк». Бабушка сидит на стуле, подавшись вперёд, к телевизору, слегка раскачиваясь — назад и вперёд. На экране мелькают улыбчивые лица и искры бенгальских огней. Мать поодаль, на софе. Я, свернувшись клубком, — на кресле, позади них. Никто не разговаривает друг с другом. Через какое-то время мать встаёт и уходит в туалет. Бабушка идёт за ней. Спустя несколько минут и я выхожу в коридор. Наблюдаю как мать выходит из туалета, и её, внезапно, откуда-то сбоку, настигает удар топора по голове. Бабушка закрывается в своей комнате. Я не осознаю, что происходит. Подхожу к маме. Вижу, как крупные бордовые капли, срываясь с её лица, падают на пол. Чувствую сладковатый, железистый запах, который уже никогда не забуду. Мне страшно. Бабушка выходит из своей комнаты и молча покидает квартиру. Мы остаёмся вдвоём. Я не знаю, что делать — плачу, говорю маме, что нужно вызвать скорую, боюсь, что она умрёт. Она не соглашается. На её обесцвеченных волосах расцветает тёмно-бурое пятно и высыхает колтуном. Она берёт скамью, ставит к двери бабушкиной комнаты, сажает меня к себе на колени, обнимает; на её ладонях высохшие кровавые разводы. Так мы сидим до самого утра, до возвращения бабушки — собой преграждая путь в комнату. Когда та возвращается, не раздеваясь, садится на кухне. Через проход они о чём-то долго разговаривают. Воспоминание обрывается.

Мне четырнадцать. Я приехала к матери на Новый год. Ещё до боя курантов она напилась и отключилась. Брат ушёл гулять. Бабушка не отмечает, закрывшись у себя. В одиночестве смотрю бессмысленный телевизор.

Мне двадцать один. В конце декабря звонит бабушка, просит сходить в магазин — моя мать к тому времени умерла, и бабушка жила с моим братом. На улице минус тридцать, и я не хочу ехать через весь город. Игнорирую её просьбу. Вечером следующего дня звонит брат и говорит, что бабушка умирает. Приезжаю. Она, сидя на постели, задыхается от пневмонии — самостоятельно сходила в магазин. Говорит: «Зачем она пришла?» Приезжает скорая, бабушка отказывается от госпитализации. Курим с братом в его комнате. Я уезжаю домой. Не хочу оставаться на ночь. К утру она умирает. Снова приезжаю. Бабушка застывшим изваянием сидит на постели, с кружкой в окоченевших руках. Звоню «сто двенадцать» — обещают приехать. Проходит несколько часов. Курим. В соседней комнате мёртвое тело испускает газы — естественный процесс. Снова звоню в службы, нервничаю, ругаюсь. Наконец приезжают и, погрузив тело в «буханку», увозят. Даю формальные показания участковому. С увязавшимся за мной братом идём в ближайшие «Ритуальные услуги», заказываю самый простой гроб. Курим во дворе. Злюсь на него за то, что он не сходил в магазин сам — отмазался тем, что хромает после перелома, что, пока ждали труповозку, говорил: «Да тебе только квартира нужна». Это был последний раз, когда я переступала порог той квартиры, и последний раз, когда видела и разговаривала с братом — больше я не отвечала на его звонки. В шесть утра следующего дня еду на кладбище, оформляю могилу. Жду обратный автобус в предрассветной тьме среди оград и надгробий. Мёрзну на стылом ветру. До города меня подвозит какая-то случайно проезжавшая девушка. Пересаживаюсь в маршрутку, еду в морг за результатами вскрытия. Тридцать первого декабря — похороны. Пригласила отца, не сообщила о похоронах брату. Трясёмся вдвоём в ПАЗике, между нами — гроб. Приехали. Отец попросил водителя донести гроб до могилы, ибо нести некому. Могильщики злятся, торопятся в предвкушении Нового года. Закидываем гроб в могилу — без речей, почестей, горстки земли сверху. Водитель просит денег — отец отказывает. ПАЗик уезжает без нас. Идём пешком до остановки. Ощущаю чувство вины за её смерть. Автобусом возвращаемся домой, встречать Новый год.