Томская психиатрическая больница давалась мне куда тяжелее морально. Почти не с кем было общаться, не было «работы», чтобы себя занять. Не очень адекватные соседи по девятой палате, куда меня перевели из второй — наблюдательной. Звук мышей по ночам, которые грызли и шуршали под тумбочкой. Тараканы. Не очень лояльные санитары.

В пять вечера можно было звонить близким. Каждый день, кроме выходных, выдавали телефоны из общей коробки. Я звонила И., и почти всегда после звонка плакала — ведь там была свобода, а здесь, после звонка, приходилось возвращаться в действительность больницы. Где нет уединения и постоянный шум голосов или bluetooth-колонок.

Еда в больнице была куда более чем отвратительной. Меня спасали только передачи от И. В столовой же есть было практически невозможно — суп из воды, где плавало пару кусочков капусты, назывался борщом. Каши, похожие на клей, я даже не пробовала. Чай, разбавленный раз десять. Ко всему прочему любая больничная еда была несолёной от слова совсем.

Спать приходилось на сетчатых кроватях с тонким матрасом сверху. Эту металлическую сетку я всегда чувствовала сквозь матрас. Впрочем, мне было всё равно.

Иногда я начинала плакать без какой-либо причины, когда мы сидели группой и просто болтали. Например, стоило предаться мыслям — как начинали самопроизвольно идти слёзы. Конечно, в основном этого никто не замечал, и «дружили» со мной ради сигарет.

Что же касается туалета, здесь хотя бы были небольшие бетонные перегородки, отделявшие унитазы друг от друга. Плюс ко всему туалет был местом курения. С курением здесь сложно — если у тебя нет сигарет, с тобой редко кто поделится: мол, «самой мало», ну или просто лицом не вышла. Зачастую не оставляли даже докурить. Я же в основном делилась сигаретами только с одной девчонкой.

Душ открывался в восемь вечера, мылись по трое, передавая друг другу лейку. Не очень удобно, но терпимо, конечно.

В остальном же меня всё время клонило в сон, и я просила разбудить меня на перекур свою «подругу по сигаретам».