1 октября — 4 октября 2025

Лёжа в реанимационной палате токсикологии, абсолютно раздетой, без личных вещей, телефона, паспорта и прочих атрибутов человека, — я думала о том, что, в сущности, у нас нет ничего и никого, кроме нас самих. Что всё незначительно и неважно. На тот момент я чувствовала себя очень целостно. Не могу сказать — сама по себе, от вводимых препаратов или почти смертельной дозы селективного ингибитора обратного захвата серотонина, — но меня не пугала ситуация, антураж больницы, врачи, пациенты, чьи-то крики на фоне, будущее, жизнь, смерть. Я чувствовала себя бесконечно спокойно. Не было и привычной тяжести умозрительной бетонной плиты, которая лежала на мне несколько последних лет. Такое состояние было неестественным, ибо в основном я почти постоянно тревожусь, остерегаюсь людей, страшусь незнакомых мест и, конечно же, больниц. Сложно описать, но на тот момент казалось, будто я обрела единение со всем окружающим, но между тем не была частью единого.

На соседней койке лежала женщина в возрасте, будучи диабетиком, она вколола себе несколько шприцов инсулина — не хотела быть обузой родственникам. Ещё дальше — парень девятнадцати лет, принявший сотню таблеток ибупрофена. Он лежал привязанным, с интубационной трубкой, на ИВЛ. В первую же ночь я услышала его немые стоны, он пришёл в сознание, но не мог пошевелиться или сказать что-либо. По его щекам текли слёзы. Страшно, должно быть, очнуться вот так, словно ты почти что герой романа «Джонни взял ружьё».

Моя же память начинается с того, что я обнаружила себя лежащей под капельницей, руки были привязаны по обеим сторонам койки — для тех кто не знает, на профессиональном жаргоне это называется «вязки» и нужно для того, чтобы нестабильный пациент не навредил себе и окружающим. Через время медсестра, чей пост находился здесь же, спросила, всё ли нормально, на что получила утвердительный ответ. Кроме, пожалуй, судорожной дрожи по всему телу. Ещё через пару часов меня отвязали, настоятельно потребовав сильно не шевелиться и не трогать капельницу. Впрочем, при всём желании на это не было бы сил.

Несколько суток, проведённых в реанимации, слились в единое целое, день и ночь были неразличимы — свет в реанимации, естественно, не выключался. Я засыпала, просыпалась, просыпалась и засыпала. Медсёстры брали кровь на анализ, врачи проводили различные осмотры, опросы, энцефалограммы, возили на компьютерную томографию. Санитары приносили завтрак, обед и ужин — есть приходилось полулёжа, стараясь не потерять катетер капельницы из вены. Справлять нужду — в судно. «Эмалированное судно, окошко, тумбочка, кровать — жить тяжело и неуютно, зато уютно умирать». К слову, судна пластиковые, и я абсолютно не помню, были ли в реанимационной палате тумбочки.