9 октября 2025

Едва я успела привыкнуть к окружающей обстановке, персоналу и пациентам, меня перевели на следующий круг — в восемнадцатое, женское отделение, располагаемое в этом же здании, но на втором этаже. Процесс перевода довольно прост: тебя передают из рук одних санитарок в руки других санитарок. Снова пришлось переодеться в ненавистный халат и кеды, которые оказались на пять размеров меньше, — чтобы попасть в «восемнадцатое», нужно было обойти здание по улице.

Меня привели и оставили в холле, так называемой «телевизионке»: здесь вперемешку с диванами соседствовали койки, а стену украшал главный объект местного досуга — телевизор. Помимо телевизора на стене было что-то вроде панно, слепленное из коричневых комочков глины, оно изображало медведя среди берёз. На противоположной стене — аналогичное коричневое произведение искусства, но с рысью. Всё это под аккомпанемент зелёной краски стен. Здесь было довольно много пациенток. Кто-то сидел на диванах и смотрел выключенный телевизор, кто-то беспрерывно ходил, кто-то общался друг с другом. С койки в углу доносилось, по кругу повторяемое, обращённое ко всем и ни к кому в частности: «Пошла нахуй, помойка ебаная. Заебали. Пидораска, нахуй». Мелькал калейдоскоп лиц.

Меня начало накрывать. Все девять дней больницы я чувствовала себя относительно спокойно и думала, что так будет и дальше, но горло сдавили предательски подступающие слёзы. Сидя в этом просторном помещении, среди незнакомых людей, ожидая неизвестно чего — не иначе как «распределяющей шляпы», — я изо всех сил старалась не зареветь прилюдно. Пришло осознание, что я здесь на несколько долгих недель. Атмосфера вокруг казалась пугающей и вызывала неумолимые ассоциации с какой-то тюремной колонией. Со мной кто-то знакомился, представлялся, а я представлялась в ответ, толком не запоминая лиц и имён. Какая-то крупная женщина по имени Настя, усевшись рядом, что-то мне рассказывала, но её речь была настолько быстрой и невнятной, что я отвечала лишь «да» и «ага», вымученно улыбаясь. Параллельно со мной знакомилась пожилая дама, поведав о том, что она балерина. Где-то поблизости другая пожилая женщина решила пожаловаться, что её тошнит.

Наконец лечащая врач пригласила в кабинет для «беседы». Помимо неё здесь была заведующая отделением и ещё одна врач. Она спросила, как я сюда попала и в целом докатилась до жизни такой. Я рассказала, что наблюдаюсь у психиатра, что мне выписывали разные антидепрессанты, но они не помогали, что помогал только флуоксетин, который мне выписывали в далёком две тысячи девятом. Не стала рассказывать, что раньше уже лежала в психоневрологическом отделении родного города. Добавила, что «в целом ничего такого, сделала глупость, ничего не планировала и вообще».

— У-у, ещё и тяжёлое отравление, — перелистывая страницы моего «досье», многозначительно протянула она. — Это так, на эмоциях, ничего особенного. Мне работать надо, у меня заказы… Всё нормально, — неуверенно оправдывалась я. — Да я вижу, слёзки на колёсках. — Но мне правда работать надо, у меня заказ не доделан, клиенты… — врала я про отсутствующие уже четыре месяца заказы. — Сейчас вам ничего не надо, — кажется, она повысила голос, — отдохнёте, без телефонов, без работы и вот этого всего. Отнеситесь к этому месту как к «санаторию». Пытаться избежать неизбежного было бессмысленно. — Ну что, в девятую её? — обсуждали они с заведующей моё распределение.

Я получила постельное бельё и персональную койку в девятой палате, возле окна, за которым почти вплотную возвышались разлапистые ели. Небольшая палата с деревянными полами, на четыре койки, в самом конце длинного коридора, из которого и состояло всё отделение. На бежевой стене, прямо по центру палаты, кто-то нацарапал православный крест.

Окинув взглядом свою новую обитель, я наконец в голос разрыдалась. За окном крупными хлопьями падал первый снег.