Помимо меня в девятой палате было ещё три пациентки. Одна из них — Маша, двадцати трёх лет. Вместо знакомства она спросила, стоит ли ей сделать татуировку «Бог — всё» на лбу. Уважаю свободу каждого на самовыражение, потому отговаривать не стала, тем более в сочетании с её татуировками, символизирующими одну из древних профессий, — хуже бы уже не было.

Общаться с Машей было практически невозможно, ибо были мы на совершенно разных уровнях коммуникации, достичь которых мне было неподвластно. А потому приходилось отвечать лишь «Ага» и «Ну да». Зато её «подруги» из других палат — Балерина и Бибикова, обеим по шестьдесят с лишним лет, — хорошо находили с Машей общий язык. Их общение часто заканчивалось взаимным массажем друг друга в стиле лёгкой эротики у Маши на койке, а после — выносом из её тумбочки всего полезного и не очень. Ко дню Машиной выписки престарелые подруги не оставили ей даже туалетной бумаги. Впрочем, выписали Машу ненадолго, и, попав в сводку местных новостей, она снова вернулась в отделение — к счастью, в другую палату. Кажется, лайфхак, о котором мне однажды рассказывала Маша: «Ведь если президент нас любит, он же нас не оставит, всё бесплатно должно быть, приходишь в магазин и просто просишь тебе дать бесплатно, правильно?» — всё же не работает.

Другая пациентка — женщина преклонного возраста, кажется, её звали Инна. В девятой палате она была постоянной. Насколько слышала, она ждала перевода в интернат. Общаться с ней мне не доводилось. Не могу сказать, общалась ли она вообще с кем-либо. Обычно она лежала на койке, сидела, спала и исправно занимала очередь на завтрак, обед и ужин. Изредка её посещали монологи, которые она монотонным голосом рассказывала в пространство дощатого пола перед собой: «Винегрет сегодня поела, четыре порции съела, хорошо так. По телевизору — „Новые русские бабки“, я так посмотрела, а там Цветочек и Матрона, лицо такое страшное, ой. Помню, меня в детстве возили на могилку Романовых, там вот внук Романовых, родственник моему дедушке, да. Я ещё по телевизору смотрела — всё сходится. Мне ещё мама тогда рассказывала, к нам в деревню Николай приезжал». Со временем мне стало всё сложнее абстрагироваться от подобных монологов, и я, дабы совсем не слететь кукушкой, слегка раздражённо вопрошала в потолок: «Можно потише?» — и монолог прекращался.

Третья соседка по палате — по имени Света, женщина сорока с лишним лет. Соседками мы были не очень долго, так как её почти что на следующий день перевели во вторую палату из-за головных болей, однако Свете это не помешало ко мне привязаться и брать меня под руку для прогулок по коридору. Света говорила, что я напоминаю ей её дочь — у её дочери тоже зелёные волосы. Периодически угощала меня конфетами. Делилась сигаретами «Максим» на прогулках, которых после своей выписки оставила целых три пачки. Порекомендовала меня санитаркам в качестве помощницы по буфету. Дала номер телефона, домашний адрес и звала в гости. Я, конечно же, никаких контактов не поддержала.