И. нарисовала для меня картину (по номерам) по «Vampire: The Masquerade — Bloodlines». Теперь сёстры Воерман украшают мой «кабинет».
Это тестовое сообщение для проверки интеграции с Outer Haven, местом наподобие блога или, вернее сказать, местом экспериментов с кодом. Или местом, которое будет удалено через пару минут.
Я написала расширения для Yellow Datenstrom — моего любимого генератора статических сайтов. И теперь публикую заметки сюда, после чего они автоматически публикуются в телеграм-канал ботом. А ещё все публикации блога хранятся в .md-файлах и отправляются в открытый GitHub-репозиторий, чтобы после моей смерти кто-нибудь (никто) смог поднять сайт из исходников. Или хотя бы палочки вверх.
Зачем это всё? Я не знаю. Но тут даже есть лайки.
Можно ли?
Каждый раз я радуюсь первому снегу. Он покрывает собой осенние листья, пыль обочин, разноцветные крыши автомобилей, людей. Он делает мир первозданно чистым. Первый снег вселяет надежду.
Сегодня ночью выпал первый снег.
Решила на сон грядущий поиграть в игру из семейной библиотеки Steam — «Василиса и Баба Яга», о путешествии Василисы и её куклы к Бабе Яге. Визуально игра выглядит приятно, словно советский мультфильм или иллюстрации к сказке. Музыкально — фольклорные мотивы под современный бит и даже частушки. Разработчики постарались озвучить даже субтитры, чтобы сказка звучала так, словно её рассказывает бабушка.
Но геймплейно «Василиса» очень однообразна — одинаковые враги, одинаковые паттерны у боссов, одинаковые лабиринты повторяются снова и снова. Как говорил Ваас Монтенегро, «Безумие — это точное повторение одного и того же действия раз за разом в надежде на изменение». На третьем одинаковом, но усложнённом лабиринте Бабы Яги я сдалась.
Как арт — определённо неплохо. Но, к сожалению, разработчики так и не придумали геймплей, достойный визуальной составляющей.
Я не люблю людей. Мне не интересно, как у них дела и чем они занимаются. Я почти никогда не пишу первой. Я не завожу друзей. Вне интернета я общаюсь лишь с одним человеком, как и многие годы до этого. И даже это общение складывается не всегда. В остальном я умею лишь мимикрировать — делать вид, что мне интересно. Улыбаться и проявлять наигранную заинтересованность. Стараться производить хорошее впечатление. Изображать нормальность, будучи психопатом.
За последние годы я общалась лишь с пациентками психбольниц, обменивалась контактами, рекламировала свой телеграм канал. Но не потому, что хотела общаться вне больницы — мне были интересны лишь цифры на счётчике количества подписчиков и то, что канал хоть кто-то читает. В остальном же я придерживалась парадигмы «Что было в психушке — остаётся в психушке». В очередной раз выписываясь из больницы, я пообещала одной из пациенток, с которой мы «сдружились», что буду её навещать. Конечно же, навещать я никого не стала. Придумывала банальные отмазки — проспала, заболела, не успела. На самом деле я просто не хотела. Мне было всё равно. Я не знала, о чём и для чего общаться. Я жалела о своём обещании, но не потому, что расстроила этим кого-то, а потому, что беспокоилась о том, как выглядела в чужих глазах. В конечном итоге мы больше не общаемся и никогда не увидимся вновь. Как и со всеми остальными, с кем я обменивалась контактами.
Таблетки помогают справляться с приступами одиночества. При всём отсутствии интереса к людям я довольно остро терзалась одиночеством и отсутствием друзей. Теперь же я могу оставаться наедине с собой, не скатываясь в саморазрушение. По крайней мере, на данный момент.
Книги, которые я прочитала во втором отделении Томской психиатрической больницы:
Среди прочего брошенный «Процесс» Кафки, «Падение» Камю и «Мизери» Кинга, который я не успела дочитать.
Ровно семь недель. Спустя семь недель меня выписали из больницы. Маленькая жизнь со своими устоями, знакомствами, взаимоотношениями, рутиной. Можно ли сказать, что лечение пошло мне на пользу? В сравнении с предыдущими госпитализациями — определённо. Кажется, словно жизнь до была кошмарным сном, с безрассудством, запоями, провалами в памяти, несчитанными попытками самоубийства, передозировками и чередой лечебниц.
Но дело не только в том, что мне повезло с отделением. Дело в самом стремлении получить лечение, в обратной связи, которую я давала лечащим врачам, честно рассказывая о том, что меня беспокоит, — о бессоннице, настроениях, тревогах и волнениях. Без этого мне бы не скорректировали лечение. Теперь я принимаю три таблетки флуоксетина утром, две таблетки лития вечером и таблетку хлорпротиксена на ночь. Разумеется, это целая куча психотропных лекарств, из-за которых выпадают волосы и крошатся зубы. Но я впервые за много лет чувствую себя лучше и очень надеюсь, что ремиссия продлится долго.
В больнице я подружилась со многими хорошими людьми — мы коротали дни, помогая санитаркам, играя в UNO, разгадывая сканворды, деля передачи на полднике и шутя про то, как «С вами приятно иметь деда». Я прочла множество книг и впервые познакомилась с романами Чарльза Диккенса и Стивена Кинга. Я научилась смирению, ибо, когда лежишь в больнице второй месяц, ничего другого не остаётся. Я благодарна И. за то, что в любую погоду, каждую среду, она ехала на другой конец города, чтобы навестить меня, а каждую пятницу забирала домой на выходные, — без её поддержки и посещений мне было куда хуже, как было в Новосибирской больнице, когда меня никто не навещал. И я благодарна подписчикам за то, что настояли на моём лечении и под каждым постом писали слова поддержки.
Если говорить про больничные будни, в череде одинаковых дней я стараюсь занимать себя не только чтением (За это время я успела прочесть восемь книг), но и «трудотерапией».
Всего в отделении четыре режима содержания:
А — Усиленное психиатрическое наблюдение. Для только что поступивших пациентов, которые находятся во второй, «наблюдательной» палате. Из ограничений: отсутствие полноценных прогулок на улице, отсутствие прогулок с родственниками во время свиданий. Ежедневное измерение давления. Уколы седативных препаратов в первые дни.
Б — Обычное психиатрическое наблюдение. На этом режиме находится большинство пациентов отделения. Перевод в третью, четвёртую, пятую и седьмую палаты.
В — Смешанное психиатрическое наблюдение с принципами доверия. Пациенты режима «В» могут выходить на улицу без присмотра санитаров, обычно по поручениям или на физиотерапию. Как правило, на режиме «В» находится не больше четырёх пациентов.
Г — Открытые двери. На этом режиме нет пациентов, так что можно считать его недействующим.
Благодаря тому, что я ходила на пять сеансов массажа, мне присвоили режим «В», на котором я занимаюсь помощью санитарам (по сути, выполняя их работу). Распорядок дня получается довольно плотным:
06:30 — Подъём. Обычно я просыпаюсь раньше, когда в коридоре включают свет. 07:00 — Мытьё полов в палатах. (Этим занимаются сами пациенты.) Для режима «В»: вынос мусора, поход на пищеблок за едой для диабетического стола, перекур. 08:30 — Завтрак. Таблетки. 10:00 — Общий перекур. 11:30 — Мытьё полов в коридорах. (Этим тоже занимаются пациенты.) Перекур для тех, кто помогал. 13:00 — Обед. Таблетки. 14:00 — Перекур. Прогулка на тридцать минут — час в «саду» отделения. 14:30 — Для режима «В»: поход на пищеблок за едой для диабетического стола, перекур. 15:00 — Для режима «В»: вынос отходов класса «Б» для утилизации, перекур. 15:30 — Телефоны на тридцать минут. Время, когда можно позвонить близким или написать в телеграм-канал. Обычно этого времени катастрофически мало. 16:00 — Полдник. Выдача «передачек» пациентов. 16:30 — Для режима «В»: вынос мусора, перекур. 17:00 — Общий перекур. 17:30 — Ужин. Таблетки. 19:00 — Мытьё полов в коридорах. Перекур для тех, кто помогал. 20:00 — Для режима «В»: мытьё внешней лестницы, перекур. 21:00 — Подготовка ко сну. Таблетки. 22:00 — Отбой.
Думаю, мне нравится помогать, несмотря на ежедневную однообразную рутину, не столько ради сигарет, которые в последнее время начали вызывать отвращение, сколько ради того, чтобы скоротать дни.
Кстати, в прошлые выходные, впервые за тринадцать лет, посетила кинотеатр. Из всех представленных лент выбор пал на полнометражный мультфильм «Непокой» — сюрреалистичный триллер-артхаус, нарисованный методом ротоскопии, то есть обрисовкой живого кадра, что понравился ещё при просмотре трейлера.
Сюжет повествует о Яше и его сонном друге Бернаре, которые волей случая оказались в отеле «Роза», где-то среди заросшей борщевиком глуши. Уехать из отеля не так просто — точнее, и вовсе нельзя: все дороги в одночасье заблокированы мыслимыми и немыслимыми преградами. Ещё и странные постояльцы отеля какие-то уж очень странные, не говоря про эксцентричную Мадам администратора.
Радует, что Фонд Кино способен выделять средства не только на «Колобков», но и на самобытную, авторскую анимацию. Конечно, на сеансе было всего десять человек, что предсказуемо, но мне мультфильм понравился рисовкой, атмосферой и образностью.
Сорок четыре дня в больнице. Если бы меня не отпускали на выходные с утра пятницы по утро понедельника, было бы куда тяжелее. Больничные будни я провожу, помогая санитаркам, а также за чтением книг.
Общаться с людьми практически перестала. Тех, с кем я общалась, давно выписали, а заводить новые знакомства нет никакого желания — слишком быстро меняются пациенты, превращаясь в калейдоскоп лиц. За всё время в моей палате уже сменилось три «поколения». И чем дольше я нахожусь в больнице, тем больше меня начинают раздражать окружающие, в особенности шумные несовершеннолетние подростки, коих поступает в большом количестве.
Меня же не выписывают потому, что я честна с докторами и как есть рассказываю о бессоннице или о том, что рыдала на выходных. Честно отвечала в тестах и беседе с психологом. Кроме того, сменилась лечащая врач, и новая хочет отследить уровень лития в крови и по возможности увеличить дозировку.
Наконец, кажется, что я чувствую себя лучше. Конечно, не на сто процентов, и многие травмы придётся прорабатывать на сеансах с психотерапевтом. Боюсь лишь того, что после выписки скачусь обратно, чего бы мне не хотелось, — самое сложное — это примириться с собой и собственными мыслями.
Второе отделение, не в пример Новосибирской психиатрической больнице или двадцатому отделению, оказалось относительно спокойным и малонаселённым — всего около сорока человек. Не было здесь и буйных пациентов на «вязках», а потому ночью мог помешать только храп соседок, нежели крики из «наблюдательной», что были так естественны для Новосибирской больницы.
Отоспавшись пару дней, заняла себя чтением найденного на местной книжной полке романа Чарльза Диккенса «Большие надежды» — погружение в книжные миры позволяет коротать время в условиях отсутствия связи с внешним миром и абстрагироваться от окружения. Это было моё первое знакомство с Диккенсом, и роман, среди прочих больничных книг, оказался весьма интересным.
В понедельник, шестого июля, пообщалась с лечащим врачом, Татьяной Андреевной, честно рассказав о своём состоянии — мне в очередной раз сменили лечение, назначив три таблетки флуоксетина, таблетку лития и таблетку кветиапина, но основным лечением, по мнению врача, должна быть работа с психотерапевтом. Попутно я узнала о возможности написать «отказ», однако в случае госпитализации по «скорой» минимальный срок пребывания в больнице — двадцать один день, что в целом я и так знала. Впрочем, я была не против остаться в больнице, тем более подписчики не одобрили моё стремление к поспешной выписке.
В череде одинаковых дней я размышляла над произошедшим, ощущая вину за свой импульсивный поступок, ведь снова заставила волноваться окружающих.
1 июля 2026
Оставшись одна на пару недель, я почувствовала себя хуже, чем обычно. Пять ежедневных таблеток — антидепрессанты, нормотимик и нейролептик — не помогали и вызывали лишь тремор по всему телу. Алкоголь перестал действовать расслабляюще и стал приносить лишь отвращение — я довольно часто выпивала ещё с двадцать третьего марта, тяжело переживая развод и расставание. Я страдала бессонницей. Будущее представлялось безрадостным и полным одиночества. Я сожалела о неверных поступках, о ссорах и конфликтах, о бесповоротности событий. Меня посещали мысли о самоубийстве как о единственно верном выходе из любой ситуации. За день до этого я купила на Озоне складной нож и упаковку лезвий.
Не думаю, что в самом деле планировала умереть, но относилась к этому с точки зрения «если получится, то ладно». Мне нужна была если не смерть, то хотя бы некоторая «перезагрузка». В противном случае есть способ куда более надёжный и неотвратимый, но он не был выбран мною, хоть и рассматривался в планах.
Я потеряла пару литров крови, прежде чем давление упало и кровь практически перестала струиться из перерезанных вен. Человеческий организм — довольно выносливое изобретение, и лишить его жизни не так просто. Лёжа в пустой ванной, ощущая слабость и головокружение, я переписывалась со своим интернет-другом и, конечно же, рассказала ему эту историю, написав свой домашний адрес, чтобы он вызвал скорую. Всё это, как водится, для привлечения внимания, дабы получить призрачную надежду на помощь специалистов или кого бы то ни было, ибо уже не раз поменянные препараты не помогали ни от бессонницы, ни от суицидальных мыслей. А оставаться наедине с собой, в одиночестве, было невыносимо.
С прибывшей бригадой скорой помощи мы отправились в травматологию, где хирург заштопала порезы, после чего меня отвезли в уже знакомую «Томскую клиническую психиатрическую больницу». Пройдя стандартную процедуру анализов и досмотра в приёмном покое, меня сопроводили во второе отделение, отделение «Первого психотического эпизода». Эпизод был далеко не первым, но об этом я, конечно, не рассказала. В отличие от того случая, когда я попала в двадцатое отделение, «общепсихиатрическое с наркологическими койками», — в этот раз я была почти не пьяна и не выводила из себя врача на приёмке.
Лёжа на койке второй, наблюдательной палаты, в окровавленной рубашке и джинсах, — я позволила течению нести меня по горизонту событий. От поставленного медсестрой укола клонило в сон.
Я — сумасшедшая. Нет, не всегда, конечно: от ремиссии до ремиссии. Или до выпитого алкоголя. Или до услышанной обо мне фразы. Или до определённой ситуации, после которой я буду биться головой о шкаф, руками — об пол и кричать: «Ненавижу!», сидя на полу. А потом — не помнить об этом. Или резать себя тупым ножом для хлеба просто потому, что нужно чем-то заглушить эмоциональную боль.
Всё это и многое другое. Не говоря уже про попытки самоубийства.
Жить с сумасшедшими людьми непросто. Со стороны такое поведение выглядит кошмарно. Можно даже сказать, что оно портит психику нормальному человеку.
Жить сумасшедшей ещё хуже: тебя могут кинуть на все деньги близкие тебе люди, потому что ты совершила попытку самоубийства у них на глазах. У тебя не будет друзей. Или будут — только из той же «тусовки», чтобы напоминать друг другу пить таблетки.
Но дело даже не в этом. Если тяжело самой с собой, то никуда от этого не деться. От себя не убежишь.
Обычно я пишу на канале что-то негативное — жалуюсь на проблемы или рассказываю о психушках. Ищу некоторой ментальной разрядки или поддержки, даже если это написано в пустоту.
Плюс ко всему, в жизни я чаще помню и замечаю что-то негативное, чем позитивное. Мне кажется, с таким отношением, если произойдёт что-то плохое, ты будешь заранее к этому готов. «Надейся на лучшее, но готовься к худшему».
Поэтому, когда всё нормально или хорошо, я ничего не пишу. Я закончила, кроме неоплаченного штрафа, со сменой фамилии и сопутствующими документами. Оформила ИНН и самозанятость, чтобы официально принимать заказы, а не делать это через В., как раньше. Но были бы заказы.
Истории из психушки закончились — пока что. Расскажу о ключевых персонажах Новосибирской психбольницы.
Наливайко — женщина около пятидесяти лет, коротко стриженная, ходит, сложив руки на талии и оттопырив мизинец. «Никакой клозапин, азалептин мне не нужен, у меня завтра свадьба, брильянтовая свадьба. Не надо мне никаких противозачаточных, я приеду домой и лягу на вязки, и всё будет хорошо. Я Юля, а не Наливайко, не надо фамильничать!» — и такой тирадой, в разных её вариациях, Наливайко разражалась каждый день. Второе её любимое занятие — сидеть в туалете и мять живот.
Балерина — женщина шестидесяти с чем-то лет, с характерной пританцовывающей походкой. Телевизионный зал аплодировал сидя, когда она в свои шестьдесят с лишним лет с лёгкостью садилась на шпагат. В коридоре, лёжа на спине, делала «велосипед». Любила массаж с Машей из девятой палаты. Когда Машу выписали, она приходила к её койке, ласково гладила простыню и приговаривала: «Маша же здесь лежала, да? Маша… Хорошая девочка». К её радости, Маша вернулась через неделю.
Бибикова — женщина шестидесяти с чем-то лет. Местные нарекли её «Бабой Ягой» за скверный характер и крючковатый нос. У неё были проблемы с употреблением пищи, и в столовой она делала вид, будто её тошнит, с характерными звуками, что, несомненно, «нравилось» окружающим. Не раз была уличена в воровстве конфет из чужих тумбочек и всего содержимого тумбочки Маши из девятой палаты, включая трусы. Вскоре её поместили в наблюдательную, вторую палату. Проснувшись ночью, она испражнилась и пыталась накормить этим лежащих на вязках пациентов.
Всё, что я делала, всегда было бесполезным. Будь то блоги, рисунки, стихи, рассказы про психушку да и любое другое содержимое. Я несколько лет вела блог про игры, который был не нужен ни-ко-му. Всё всегда транслировалось на полтора землекопа либо вообще в никуда. Не говорю уже про стримы, где всегда было три зрителя.
При этом я всегда старалась делать какое-то оформление, подбирать изображения, проверять тексты на грамотность. И я не понимаю почему. Возможно, нужно писать просто «хуй» или про Шрека с ярлыками игр на флешке.
Я продала iPhone (Точнее, отдала продать его В.). По тупости своей забыла про двухфакторную авторизацию. Теперь я не могу войти на GitHub, на Timeweb, где привязан рабочий домен, в сам iCloud и на его почту, к которой было много чего привязано, на Twitch и так далее. В общем, практически это цифровая смерть.
Я всегда была аутсайдером. Во всём. Даже когда в психушке мне досталось два правых сапога.
Когда интернет был ещё свободным, где-то с шестнадцати лет я смотрела паблики с видеороликами со смертями людей. Убийства, самоубийства, происшествия — всё из того, что попало на камеру. Конечно, мне было не по себе, когда какой‑нибудь наркокартель в Мексике заживо отрубает человеку руку. Или когда парень вешается в прямом эфире.
Но все эти снафф‑видео дали понимание, что человеческая жизнь немногого стоит. Раз — и какому‑то китайцу переехало голову грузовиком. Раз — и на бабушку упала огромная сосулька с крыши. Раз — и какой‑то скуф повесился в прямом эфире. Был человек со своими делами, работой, мечтами, заботами, и в один момент его не стало. И всё. Течение жизни продолжается.
Это меняет отношение к смерти и к жизни в целом. Человеческая жизнь ничего не стоит. Возможно, она важна близким или друзьям, но и те вскоре переживут и забудут. Тем более если учесть всё население Земли в целом — важность смерти одного индивида вообще стремится к нулю. Не говоря уже о том, сколько людей гибнет в терактах и войнах. Мы просто микроскопические муравьи со своими микроскопическими вселенными внутри — заботами, переживаниями. Статистика.
А если взять космос, мы всего лишь маленькая голубая точка в бесконечной пустоте, мним себя кем‑то важным, а на деле всего лишь ничто. Пустота в пустоте. Маленькая синяя точка.
Какие книги я прочла в Новосибирской психушке:
Пожалуй, больше всего понравился «Чапаев и Пустота», хотя «Тошнота» тоже. Вообще, первые пару недель было сложно читать и вникать в прочитанное, поэтому сто сорок страниц «Тошноты» я читала две недели, а потом включилась в чтение и закончила книгу за пару вечеров.
Утро укрыло небо Серой пеленой облаков. Помнишь ли свет от солнца? Помнишь мерцание звёзд? Часто ли смотришь в небо, Узник своей судьбы? Есть ли оконце малое В казематах твоей души? Или кромешная тьма Закрыла навеки глаза. И больше не видишь света, Кожей не чуешь тепла? Так выбей искру из камня, Пусть осветит твой взор. Хоть на мгновение увидишь Пропасть перед собой.
Мы познакомились с В.,
В общем, седьмого марта он сделал мне предложение возле часовни, и я сказала: «Да», а на следующий день уехала в родной город, вскоре написав ему: «Забери меня отсюда». Мы даже какое-то время жили втроём: я, отец и В. Но не суть. Я снова уехала за четыре тысячи километров, теперь лишь до похорон отца, в две тысячи семнадцатом. Все эти годы у меня была ремиссия, и я даже не принимала таблетки.
После похорон отца всё как будто бы стало скатываться по наклонной. Мы продали отцовскую однушку за миллион двести пятьдесят. О женитьбе речи уже не шло — я его уговорила на эту печать в паспорте. О моей прописке в его квартире — тоже, ведь это не его квартира, а «мамина». Временной регистрации у меня тоже не было. И В. взял на себя любезность заниматься финансовыми вопросами.
Он оформил «самозанятость» на себя, а я работала, делала сайты и складывала деньги «в копилку». Он тоже работал — что-то продавал на «Авито», майнил на видеокартах и тоже складывал деньги в «копилку».
Разлад со временем, хоть и незаметно, становился всё больше. Секса становилось меньше. К две тысячи девятнадцатому году я пошла к психиатру, и мне выписали пароксетин. Я не заметила улучшений. Через год заменили на сертралин, потом на эсциталопрам. Всё это время, с двадцать первого года, я удалённо работала в Carrerum по самозанятости В. И не только там — было ещё множество сторонних заказов.
К концу двадцать пятого года мы купили индукционную печь на кухню, вытяжку, кухонный гарнитур, раковину, встраиваемый унитаз. Не говоря уже о том, что раньше были куплены ламинат и обои для ремонта хотя бы одной комнаты.
К концу двадцать пятого года В. стал говорить о разводе и моём переезде. Секса между нами не было уже пару лет. А моё либидо от таблеток вышло из чата. Он говорил, что между нами нет «ментальной связи». Я говорила ему, что мне плохо и нужно бы лечь в психушку, но В., листая квартиры на Авито, сказал, что сначала мы должны развестись, и ушёл плескаться в ванну. Тогда я и приняла сто сорок таблеток эсциталопрама.
После развода, состоявшегося в день выписки, я продолжила жить у него в отдельной комнате. Пока я была в больнице, он успел сделать ремонт в своей. Но не суть. Я искренне старалась быть доброжелательной, хоть порой не могла по три дня встать с постели. Я могла только работать и покупать нам еду на двоих.
В., сказал, что у меня будет миллион на квартиру или комнату, но пока я поживу у него, а он положит его на ежемесячный вклад под проценты. «Я не кидала», — сказал В. В один из дней мы поссорились из-за телефона, который я отдала ему на продажу. Я забыла в нём пароли и тем самым убила свой девятилетний аккаунт на GitHub. Да и много других аккаунтов с двухфакторной авторизацией. Я спросила, продал ли он телефон, — он, конечно, его продал. Началась какая-то ссора. Я не выдержала, собрала вещи и убежала в ближайший отель с намерением вскрыться. Помешало только то, что мы полночи говорили с И. по телефону, и утром я уехала в Томск.
Теперь я осталась без ничего: без денег и на квартире у подруги. Человек, который говорил: «Я не кидала», — сказал, что все деньги ушли на то, что я там двенадцать лет проживала. Конец комедии. Занавес.
Оставляют лишь шрамы Воспоминания. Их несёшь багажом На себе самом. И душа твоя — В незаживших рубцах, Исполосованных. И покуда из них Не вытечет кровь, Будешь жить, Получая новые. И, может быть, Будет тот, кто раны Твои перевяжет Бинтом Стерилизованным. Но ничто никогда Не излечит тебя, И рубцы навсегда Останутся, Причиняя порой Нестерпимую боль, Другим непонятную. Не зашьёшь, Не излечишь ты никогда Те порезы, Что люди оставили. Но, быть может, Ты сможешь Пройти до конца Весь свой путь, что тебе Уготовили. Ну а если Не сможешь больше Идти — упади И останься в вечном Безмолвии.
В начале было слово… Или как там. В общем, в далёком детстве жила я с родителями, пока они не решили развестись, с криками, поножовщиной и всем прочим. Я осталась жить у матери и в семь лет пошла в школу. Школа была за две трамвайных остановки от дома. Меня не отдали в ближайшую, потому что когда-то там учился мой брат.
Проучившись половину первого класса, мать решила от меня отказаться, так как возить в школу бабушке сложно, а мать — инвалид второй группы. Так я и уехала жить к отцу в однокомнатную квартиру. Начав с середины свой первый класс в другой школе, что, конечно, не очень понравилось местным ученикам. Да, даже в первом классе это имеет значение, а потому я ловила на себе лишь косые взгляды.
В целом, младшие классы прошли спокойно, не считая того, что один мальчик въехал мне головой в лицо, пока бегал. А другой, с которым мы «дружили», трогал меня в туалете, пока нас выгнали с урока за болтовню. С тех пор это повторялось часто, особенно если учесть, что его родители дружили с моим отцом по вопросам настроек компьютеров и всего такого. Так что это продолжалось и у него дома. На тот момент, в силу возраста, я не очень понимала, что происходит и что это неправильно.
После третьего класса нас объединили с другим, пятым классом, потому что наш класс учился по системе один-три, а их проходил все четыре класса. Соответственно, и ученики были старше. Стало хуже. Меня унижали за «бедную» одежду, за то, что мой отец не сдавал деньги на ремонт и экскурсии, не ходил на собрания и так далее.
Однажды, классе в седьмом, две сестры с Кавказа забили мне «стрелку» за школой. Не помню за что, за то, что косо посмотрела или сказала одной из сестёр. В общем, я получила несколько ударов в висок, под общие смешки тех, кто пришёл. И пошла домой.
В восьмом классе один парень, с которым мы более-менее дружили, в очередной раз пригласил меня домой. Я часто смотрела, как он играет на компьютере. Мой был куда слабее и не тянул эти игры. В один из таких дней он предложил заняться с ним сексом, на что я, конечно, не согласилась. Он ударил меня по лицу, потом заломил руку, чтобы я упала на колени. Ну, а после, очевидно, совершил действия сексуального характера, принудив к оральному сексу. После этого я практически перестала ходить в школу. Он рассказал об этом случае своим друзьям, и все в спину стали называть меня «шлюхой», портить тетради, пинать портфель, кидать жвачку в волосы. Из-за постоянных прогулов меня отчислили, и я перевелась в соседнюю школу, в девятый класс.
В девятом классе, в один из первых дней, ко мне подошёл одноклассник и сказал, что сегодня наш класс «дежурит» и мы должны мыть полы в кабинетах, поэтому я помою все кабинеты, а они пойдут домой. Естественно, я отказалась. Он вывел меня из школы и с размаху ударил в лицо. От удара у меня лопнула губа, отчего остался шрам на всю жизнь, и я, заливая кровью белую блузку, пошла домой. Точнее, в компьютерный клуб — я боялась реакции отца. В тот же день мне вызвали «скорую», диагностировав сотрясение мозга. В общем, мои школьные годы, кажется, ставила Гай Германика.
Спустя две недели в Томской больнице я выписалась, написав «отказную». Я «подсмотрела» этот способ у другой пациентки, которую в психушку сдала дочь из-за бессонницы. Её выписали в тот же день.
На следующий день я пошла к лечащему врачу и попросила отказ от госпитализации. К слову, в отделении на шестьдесят человек и так не было места, и пациентов стали класть уже в коридоре. Лечащий врач сказала, что выписать может, но только через психолога, и что позвонит ей, чтобы та приняла меня быстрее. На этом и договорились.
Однако на следующий день она сама вызвала меня к себе с вопросом: «Выписаться хочешь?» Ну разумеется. Я подписала необходимые бумаги, и меня «забрала» из больницы И. (Куда и отправила, ага.)
Всегда, когда вас выписывают из психиатрической больницы, вас должен кто-то «забрать» — друг или родственник, например. Некоторые лежат неделями, пока их кто-нибудь не «заберёт».
Мы шли с И., которая приехала меня забрать, шли по талому снегу до проходной. Сзади нас шёл какой-то мужик, видимо, из пациентов, из его bluetooth-колонки играл какой-то шансон. Жаль, не «Запахло весной».
Томская психиатрическая больница давалась мне куда тяжелее морально. Почти не с кем было общаться, не было «работы», чтобы себя занять. Не очень адекватные соседи по девятой палате, куда меня перевели из второй — наблюдательной. Звук мышей по ночам, которые грызли и шуршали под тумбочкой. Тараканы. Не очень лояльные санитары.
В пять вечера можно было звонить близким. Каждый день, кроме выходных, выдавали телефоны из общей коробки. Я звонила И., и почти всегда после звонка плакала — ведь там была свобода, а здесь, после звонка, приходилось возвращаться в действительность больницы. Где нет уединения и постоянный шум голосов или bluetooth-колонок.
Еда в больнице была куда более чем отвратительной. Меня спасали только передачи от И. В столовой же есть было практически невозможно — суп из воды, где плавало пару кусочков капусты, назывался борщом. Каши, похожие на клей, я даже не пробовала. Чай, разбавленный раз десять. Ко всему прочему любая больничная еда была несолёной от слова совсем.
Спать приходилось на сетчатых кроватях с тонким матрасом сверху. Эту металлическую сетку я всегда чувствовала сквозь матрас. Впрочем, мне было всё равно.
Иногда я начинала плакать без какой-либо причины, когда мы сидели группой и просто болтали. Например, стоило предаться мыслям — как начинали самопроизвольно идти слёзы. Конечно, в основном этого никто не замечал, и «дружили» со мной ради сигарет.
Что же касается туалета, здесь хотя бы были небольшие бетонные перегородки, отделявшие унитазы друг от друга. Плюс ко всему туалет был местом курения. С курением здесь сложно — если у тебя нет сигарет, с тобой редко кто поделится: мол, «самой мало», ну или просто лицом не вышла. Зачастую не оставляли даже докурить. Я же в основном делилась сигаретами только с одной девчонкой.
Душ открывался в восемь вечера, мылись по трое, передавая друг другу лейку. Не очень удобно, но терпимо, конечно.
В остальном же меня всё время клонило в сон, и я просила разбудить меня на перекур свою «подругу по сигаретам».
Если говорить откровенно — ничего ужасного в психиатрических больницах нет. Кроме самой атмосферы, конечно. Порой и ничего полезного. Зачастую психбольницы служат методом «запугивания» особенно для молодых, впервые попавших туда пациентов. Так, одной из пациенток в Новосибирске, в качестве лекарства давали только «глицин», который даже не является лекарственным средством. Мне в Новосибирске, в отличие от Томска, давали двадцать пять миллиграмм флувоксамина — что по словам психиатра из диспансера, вообще не является «рабочей дозой». В Томской больнице же, я получала по шесть таблеток в день и неделю уколов.
До этого я перепробовала сертралин, пароксетин, флувоксамин, эсциталопрам, не говоря про атаракс и другие транки — без толку.
Но помогло скорее не это, а то, что меня после выписки выслушали в Томском диспансере и выписали, — двадцать миллиграмм флуоксетина вместе с ламоторджином, два раза в день, оланзапин на ночь. Сейчас, пожалуй, я чувствую себя лучше — почти ушли навязчивые мысли, кошмары, бессонница.
Надеюсь на ремиссию, хоть в жизни и происходит полная жопа.
Вообще в Новосибирской психушке мне «понравилось» больше. Несмотря на наличие «буйных» пациентов на вязках — в основном все относились друг к другу положительно. В Томской же, в «лёгком», ну или, можно сказать «среднем» отделении в основном все были либо конфликтными, либо игнорировали окружающих.
Курить здесь можно было четыре раза в день, по расписанию, в туалете. Курили конечно все далеко не по расписанию, особенно те, кто имел «неучтённые» сигареты. То есть спрятанные. Например я прятала их в упаковке из-под влажных салфеток.
В остальном, либо не с кем общаться, либо ты сдерживаешь себя, что бы не сломать bluetooth колонку соседки, которая каждые три секунды переключает станцию и мешает спать двадцать четыре часа в сутки. В отделении этой больницы имелась своя «каста» помощников, они имели большие привилегии — музыкальные колонки, обеды после отбоя в сестринской, сигареты и так далее. Как говорится «Все пациенты равны, но некоторые ровнее».
Я же почти не с кем не общалась, кроме девчонок от четырнадцати до двадцати лет. И то, только потому, что делилась сигаретами. В остальном же, отделение было наполнено пациентками за пятьдесят, которым я не особо то и нравилась. Возможно, просто с отделением в этот раз не повезло.
Вчера было довольно солнечно и мы с И. гуляли в «Лагерном саду» Томска.
Красивый парк, жаль людей местами очень много, все готовились к девятому мая. Спустились к реке, по сотне лестниц. Я окунула ноги в Томь. Вода ледяная. Иногда приятно куда-то вот так выбраться.
Да и не писать же в канал только о плохом.
После Новосибирской психушки и развода с В. я переехала в Томск к подруге И. В первый день приезда напилась и бегала с ножами, которые купила себе ещё в Новосибе, угрожая порезать себя. И. вызвала мне психбригаду, и на скорой помощи я уехала в «Томскую клиническую психиатрическую больницу» на улице Алеутской.
После опросов врачей, главный из которых спрашивал, не «по приколу» ли я ложусь в психушки, и взятия анализов, меня перевели во вторую наблюдательную палату — двадцатое отделение, предварительно сделав укол аминазина. Почти всё отделение состояло из пожилых женщин разной степени адекватности.
Вторая палата, на четыре места: моя соседка сказала, что лежит здесь три с половиной года. Вторая соседка не сказала ничего, просто ходила под себя — хоть и была способна дойти до туалета. Третья — довольно молодая девушка — с синдромом Туретта. Вскоре она выписалась по собственному желанию, написав отказ. Атмосфера казалась хуже, чем в Новосибирской больнице.
В две тысячи девятнадцатом я начала стримить игры на Twitch и YouTube. Для стариков поясню: это когда стример играет в игру и комментирует происходящее. Иногда — с веб-камерой. А другие люди на это смотрят и что-нибудь пишут в чат, а стример им что-то отвечает.
Так выстраиваются парасоциальные отношения. Парасоциальные отношения — это односторонняя связь, дружба, доверие к медийной персоне. Это односторонняя дружба. Например, мои подписчики — те, которых два с половиной, — практически не переписываются со мной в личных сообщениях, но охотно писали бы в чат, если бы я запустила стрим. За несколько лет нечастых стримов у нас даже сложились свои традиции, например периодически смотреть фильм «Отель „Гранд Будапешт“». Многие первые подписчики стали подписчиками и на этом канале.
Теперь же канал превратился из анонсов стримов в рассказы про психушку. Один подписчик даже подумал, что они вымышлены, но, увы, к сожалению, это не так. И если вернуться к тому первому стриму, то я просто пыталась справиться с социофобией, боязнью говорить с незнакомыми, пусть даже они всего лишь буквы в чате. Ну и с прочими комплексами, разумеется. Например, связанными с веб-камерой и внешностью.
Стримить было довольно непросто, и я перешла к написанию инструкций о том, как это всё настроить, и прочему — за что получала благодарности. По сарафанному радио мы даже парасоциально дружим с некоторыми людьми. И пусть мы общаемся пару раз в год, я всё равно ценю это. И благодарна, что вы не отписались, когда канал из стримов превратился в это.
Что же касается самих стримов, то, пожалуй, о них можно забыть. У меня больше нет мощного компьютера с изогнутым монитором, а есть всего лишь посредственный ноутбук. И микрофон Shure я подарила В., раз он занимается музыкой. Всё, что осталось, — это телеграм-канал о ментальных буднях человека, который пытался сражаться со своими комплексами и страхами стримами. Получилось не очень, но местами было весело. Спасибо, что остаётесь со мной, хотя бы парасоциально.
6 ноября 2025
Последний день пребывания в Государственной Новосибирской клинической психиатрической больнице № 3 на улице Красноводской.
День ничем не примечателен. Мы с Асей половину дня ждали такую «страшную и ужасную» комиссию, на которой доктора решают, что с нами делать дальше и какой диагноз вообще ставить. Думаю, чтобы не сильно заморачиваться, они всем ставят F61 — смешанное расстройство личности.
Сама комиссия состояла из двух «вальяжных» докторов и моего лечащего врача. Первый вопрос: «Ну и как дальше убиваться планируете?» Отвечает Александр Друзь. В общем, череда формальных и бессмысленных вопросов — и вы свободны. Только если за вами кто-то приедет, конечно: друг, супруг или родственник.
Я одолжила у Аси телефон и попросила В. приехать за мной. В. приехал, привёз вещи, так как пару дней назад наступила настоящая зима.
И так я окончательно выписалась. Ровно через тридцать один день пребывания в восемнадцатом отделении. С пакетом больничных пожитков В. прямиком из психушки, на троллейбусе, повёз меня в ЗАГС, чтобы подать заявление о разводе. Мне это показалось довольно забавным.
На этом история заканчивается. Я бы могла разнообразить её ещё большими рассказами как о пациентах, так и о каких-то случаях. Но зачем? Я наконец-то вымучила эту концовку, словно последний сезон «Игры престолов». Остались лишь приквелы. Возможно.
Я шагаю вперёд, Хоть сил давно не осталось, И живу, словно лёд, Что под солнцем палящим растает. Я шагаю вперёд С заводным, часовым механизмом, И живу, как игрушка, Чья душа — всего лишь пружина. Я шагаю вперёд, Как солдат со своею винтовкой, И живу до поры, Пока пуля меня не настигнет. Я шагаю вперёд, Ища своё место под солнцем, Но оно — лишь звезда, Что всегда остаётся безмолвной. Я шагаю вперёд, Покуда могу и умею. Я шагаю вперёд, Покуда совсем не истлею.
2 ноября 2025, дневник:
День, когда на площади коридора ничего не произошло.
3 ноября 2025
Читаю «Чапаев и Пустота», цитирую в тетрадь:
«— На самом деле я думаю о другом. — О чём же? — спросил Чапаев. — О том, что человек чем-то похож на этот поезд. Он точно так же обречён вечно тащить за собой из прошлого цепь тёмных, страшных, неизвестно от кого доставшихся в наследство вагонов. А бессмысленный грохот этой случайной сцепки надежд, мнений и страхов он называет своей жизнью. И нет никакого способа избежать этой судьбы.»
Ну и моё любимое:
«Чапаев в бурке, а Петька в дурке».
Внезапно Эрика, одна из пациенток, подарила мне книгу «Тёмные искусства» Оскара де Мюриэла. На самом деле я просто подвернулась под руку, так как она хотела всучить её санитаркам, но те от такого «подарка» отказывались.
Диалог при протирке пыли в палате: — Ты пыль? — Да, я пыль.
Позабавило.
Взяла читать сборник Чехова «Палата номер шесть».
4 ноября 2025
Нет, определённо, в сумасшедших домах нет ничего романтичного. Устала и хочу домой. Если могу назвать это «домом». Вероятно, завтра час «суда».
5 ноября 2025
Всё же завтра?
Прочитала «Скотный двор». Все пациенты равны, но некоторые ровнее. Пожалуй, это правда.
30 октября 2025
Так как наш штатный психолог заболела, мы отправились с Асей и Алёной делать тесты в подростковый корпус, находящийся в другом здании. Всё бы ничего, но я шла в двух правых ботинках, которые первыми попались мне под руку в гардеробе. Я, как всегда.
Дали пачку тестов с сотнями вопросов — ИТТ, ОДЕ, ОЧХ-В, ПЗ, ИСН, нарисовать три рисунка: дом, человек, несуществующее животное. Лучше бы сразу тест Войта-Кампфа.
31 октября 2025
Проснулась в пять утра от криков из «наблюдательной». Вызвалась мыть холл и телевизионную перед концом смены санитаров. Покурила в предрассветной тишине. Руки уже насквозь пропахли хлором.
Пациентка Эрика хотела отдать больнице книгу «Тёмные искусства» Оскара де Мюриэла, отчего те были не в восторге. Видимо, их смутило название. Но, раз уж я стояла неподалёку, книга досталась мне — практически новая.
1 ноября 2025
Снова ходили в «подростковое» отделение к психологу. Надо сказать, их досуг скрашен веселее: есть всякие теннисные столы, велотренажёры и прочее-прочее.
По результатам теста психолог сказала, что у меня «тяжёлая депрессия», так что, возможно, психолого-психиатрической комиссии в ближайшее время не будет, и я останусь в больнице ещё на какое-то время. Ладно, с другой стороны, это не пять лет колонии. С другой стороны, даже в тюрьмах людей навещают и пишут им письма. Но не в моём случае, разумеется.
Так как записей в дневнике скопилось достаточно много, посты я буду публиковать чаще. Соболезную.
27 октября 2025, дневник:
Решила записывать разные реплики пациентов, случайно услышанные в палатах или в коридоре:
— У меня дома кот. Я домой хочу. У меня дома дом. Целых шесть комнат. Шесть комнат! Я уже год здесь. — Тридцать лет я спала, тридцать лет бодрствовала. Так что мне всего тридцать лет. — Со слов Балерины. — Дай докурю? — Не дождавшись ответа, вырвала из рук Аси сигарету. — Я здесь потому, что отбываю срок в колонии. А там хуже, чем здесь, — рассказала пациентка, госпитализированная из-за того, что выпила хлорные таблетки. — Так хотелось бы поесть чего-нибудь нормального... Суши хотя бы. — Слушай, а можешь на меня подышать? Ты только покурила — хочу табачный дым почувствовать.
Снова цитирую Сартра в дневнике: «Я в тоске огляделся вокруг: настоящее, ничего, кроме сиюминутного настоящего. Легкая или громоздкая мебель, погрязшая в своем настоящем, стол, кровать, зеркальный шкаф — и я сам. Мне приоткрывалась истинная природа настоящего: оно — это то, что существует, а то, чего в настоящем нет, не существует. Прошлое не существует. Его нет. Совсем. Ни в вещах, ни даже в моих мыслях. Конечно, то, что я утратил свое прошлое, я понял давно. Но до сих пор я полагал, что оно просто оказалось вне поля моего зрения. Прошлое казалось мне всего лишь выходом в отставку, это был иной способ существования, каникулы, праздность; каждое событие, сыграв свою роль до конца, по собственному почину послушно укладывалось в некий ящик и становилось почетным членом в кругу собратьев событий — так мучительно было представить себе небытие. Но теперь я знал: все на свете является только тем, чем оно кажется, а ЗА НИМ… ничего.»
29 октября 2025
Почти постоянная пациентка «наблюдательной» Настя угостила меня соком и мармеладками (у меня же не было своих передач). У неё параноидальная шизофрения, и почти всё время она проводит на вязках в «наблюдательной», лишь изредка, в момент просветления, перемещаясь по отделению свободно.
Сегодня, после групповой терапии, подошла пациентка и сказала, что меня выписывают. Разумеется, это было не так. Это лишь причинило лишнее волнение. Верить пациентам в психиатрических больницах — так себе занятие.
Ещё вчера закончила читать «Тошноту» Сартра. Как водится, одолжила у Аси «Чапаев и Пустота» Пелевина.
Не могу уснуть. Хотела написать что-то ещё, но забыла, что именно. Лечащий врач проигнорировала мои жалобы на бессонницу, так что снотворное приходилось выпрашивать у медсестёр.
Размышляла над «Превращением» Франца Кафки. Думаю, по сути, так оно и бывает: и, подобно герою Грегору Замзе, мы и сами порой обнаруживаем себя жуком, неспособным встать с постели. Для остальных же — родных и близких — мы начинаем выглядеть как монстр, ужасный таракан. Мерзкое насекомое, которое необходимо скрывать от людей. Он больше не коммивояжёр, что тащил на себе всю семью, несмотря на то что у его отца и так были деньги. Теперь он — монстр, который, пугая всех своим существованием, вынужден прятаться в своей комнате. Внутри себя же Грегор оставался тем же самым человеком, любящим свою семью и, в особенности, сестру Грету, которая единственная из всех пыталась заботиться о нём. Хоть Грегор больше и не мог выразить что-либо словами.
Для меня «Превращение» Кафки — словно интерпретация депрессии. Когда человек, казалось бы, тот же самый, но для окружающих он становится мерзким жуком, монстром, который мешает жить. Его отгоняют шваброй, кидают яблоком, но никто из его семьи даже не пытался по настоящему помочь. Кроме сестры, но и та вскоре бросила попытки.
Однажды я тоже стала этим кафкианским жуком, закрывшись в комнате на десяток лет и перестав с кем-либо общаться. А мерзкие жуки, как известно, мало кому нравятся.
22 октября 2025, дневник:
Мне кажется, есть некоторая взаимосвязь между шизофренией, религией и верой в президента. Наблюдала множество пациенток с подобной комбинацией. Возможно, вера в Христа или ВВП — как некоторая разновидность спасения.
Вечер.
Устала. Хотелось бы побыть одной. В одиночестве. Но здесь, в условиях больницы, это невозможно. Слушаю крики Насти из наблюдательной: «Напилася я пьяна, аменазина три стакана».
23 октября 2025
Нет желания писать что-либо.
24 октября 2025
Я наконец-то вспомнила номер В., так как он его не оставлял, и мобильного телефона у меня тоже не было. Позвонила со стационарного — от сестры-хозяйки. Лучше бы не звонила: мы опять не поняли друг друга. Вышла из кабинета со слезами. Я ведь сама просила меня не навещать — когда-то, когда мы ссорились, ещё до моей госпитализации. Но я, очевидно, сказала так на эмоциях, а не всерьёз. В общем, до выписки меня так никто и не навещал.
25 октября 2025
Что бы я ни делала и где бы ни находилась — в любом случае ощущаю пустоту и одиночество.
21 октября 2025, пишу в своём тетрадном дневнике:
Попросила заведующую отделением перевести меня обратно, в девятую палату. Даже вернулась на прежнюю койку, у окна. Теперь у меня есть персональная батарея, на которой можно сушить трусы. Из четырёх мест в палате — помимо меня две пожилые женщины, одна из которых всё время спит, ожидая перевода в интернат. Подошла вторая соседка по палате, увидев, что я пишу что-то в тетради, говорит: «Записки из сумасшедшего дома?» Да, именно так. Именно так.
Подошла пациентка, у которой я когда-то одалживала ручку, предложила «картину по номерам». Три розы. Как раз сегодня думала, что было бы неплохо занять себя чем-то подобным. В психушках такие картины рисуют многие. Теперь смогу и я.
Меня посетила ещё одна пациентка преклонного возраста, попросила размять ей спину. Неловко. Но я, в целом, безотказный человек.
В первой палате я лежала в основном с молодыми девушками, в среднем двадцати лет. Все они носят свою, а не больничную одежду, к ним практически каждый день приезжали друзья и родственники. Затем в палате они собирались вместе и обсуждали парней, таблетки и прочее, прочее, пока я смотрела на них из своего угла, поверх книги. Показалось, будто от некоторых из этих пациенток первой палаты веет некоторой надменностью. Либо это мои собственные выдумки.
Тем не менее здесь, в основном отделении, среди людей, страдающих шизофренией и прочими серьёзными расстройствами, я чувствую себя правильнее. Здесь, будто бы, больше взаимопонимания, взаимопомощи и поддержки.
После выписки И. я хотела написать и о дружбе, и о благодарности, но так и не подобрала слов. Те четыре дня со времени моего перевода в первую палату я занималась только работой в буфете — носила канистры с супом, скидывала пищевые отходы в вёдра, мыла полы, разносила тарелки и кружки.
Вернувшись в девятую палату, пробовала рисовать и дочитывать книгу.
О, если б только мы могли Одним щелчком дрожащих пальцев Забыть всё то, что причиняло боль, Оставив прошлое во временах неандертальцев. И тотчас бы исчезло всё: Кладбищенской плиты гранит и розы, Лицо родного брата, ставшего врагом, Бессмысленности клятв и пролитые слёзы. Так часто память — наш палач, А время — слабое лекарство. И с сердцем раненым живём, Покуда можем.
Проведя в двадцатом отделении Томской психиатрической больницы две недели, выписалась по собственному желанию, написав отказную. Всё равно бесполезно.
А предыстория в том, что я окончательно поссорилась с В. Не выдержав взаимных упрёков и обвинений, среди ночи сбежала в гостиницу, собрав небольшой рюкзак с вещами. С чётким желанием повеситься на гостиничной шторе. На следующий день уехала к И. в Томск. Этой же ночью — на скорой в томскую психушку.
В. заблокировал меня в соцсетях и по номеру телефона. Общаться со мной он больше никогда не будет. Тем более дружить. Часть моих вещей, оставшихся в его квартире, скорее всего, уйдёт на «Авито». Общая денежная копилка также останется у В., потому что «Тем, кто хочет себя убить, деньги не нужны».
То, что я несколько лет зарабатывала на фрилансе, теперь мне не принадлежит. Мечты о покупке своей «студии» на восемь квадратов испарились. Своих кошек — Соньку и Симку — я тоже больше никогда не увижу.
Finita la commedia.
Несуществующего Бога, Взяв роль всецело на себя, За все грехи, что совершила, Себе присяжный и Судья. Момент судебного процесса, Где всё давно предрешено. По оглашенью приговора Взойду на личный эшафот. И искренне моля прощенья, Пред помещенья пустотой, Накинув хлыст петли на шею, Я стану личным палачом. Я обреку себя на муки, Как у Богов заведено. На вечность бытия вселенной Сгорая в собственном аду.
18 октября — 20 октября 2025
Пишу на тетрадных листах своим «куриным» почерком: Ничего не происходит, а всё написанное кажется бессмысленным. На улице, по обыкновению, солнечно. Раздаётся дверной звонок. Мелодия — трель, которая замедлится в финале. Нескончаемой вереницей посетителей, пациентов навещают родственники, друзья и любимые. Меня же не навещает никто. Моя ли в том вина? Несомненно. Но я не перестаю ждать, зная, что моя фамилия не прозвучит. Кажется, с каждым «кругом» больницы чувствую себя всё отчуждённее.
Все выходные занимала себя работой в буфете по рекомендации от Светы, которая работала там же. Просыпаешься раньше всех. Идёшь с группой таких же сонных пациенток в соседний корпус за советскими сорокакилограммовыми бидонами с едой. Катишь их на скрипучей тележке к своему корпусу. Куришь в тишине, в сумерках перед рассветом. Вдвоём, вручную, вы поднимаете бидоны на второй этаж и несёте до буфета. Из них накладывают еду по тарелкам. Расставляете тарелки по столам. Четыре тарелки на стол — восемь, если есть «второе». Хлеб, чай. Прочее, прочее. Еда пресная, пюреобразной консистенции. После еды тарелки относят на специальный стол неподалёку. Остатки с тарелок скидываешь тряпкой в ведро. Кто-то из пациенток подбегает и допивает кем-то недопитый чай. Во время полдника я стояла у раковины, мыла кружки после сока, который выдают на полдник. После всех процедур мыла полы буфета. Повторить три раза. И ещё один раз на полдник. Однажды в перерыве Света сказала: «У тебя такой мудрый взгляд», — а я просто устало смотрела в пустоту коридора. Где-то в те же выходные я заболела и кашляла, словно туберкулёзник, мешая спать всей первой палате. Ко всему начала болеть спина.
В короткие периоды отдыха пыталась читать «Тошноту» Сартра, поверх страниц книги наблюдая из своего угла палаты, как девочки собираются в центре и обсуждают лекарства, парней и всё на свете. Я же чувствовала себя лишней. Впрочем, как и всегда. Снова хотелось плакать. Я не рискнула вторгнуться в их «компанию», а меня, разумеется, никто не звал. Как всегда я считала себя чмом, недостойным влиться в этот коллектив.
20 октября 2025
Пишу в тетради коротко: И. выписали.
Перед своей выпиской она попросила родителей, чтобы они привезли мне передачу — шампунь, туалетную бумагу и прочее-прочее. Нам не удалось встретиться лицом к лицу, и я видела их лишь мельком, но безмерно благодарна за помощь незнакомому для них человеку.
Цитирую Сартра: «Никогда ещё я не испытывал с такой силой, как сегодня, ощущения, что я лишён потайных глубин, ограничен пределами моего тела, легковесными мыслями, которые пузырьками поднимаются с его поверхности. Я леплю воспоминания из своего настоящего. Я отброшен в настоящее, покинут в нём. Тщетно я пытаюсь угнаться за своим прошлым, мне не вырваться из самого себя».
Дополняю в тетради: Кажется, после выписки И. не осталось людей, с которыми было бы о чём говорить. Теперь я словно Вождь из «Пролетая над гнездом кукушки» — молча намываю полы. Думаю, я не умею испытывать чувство благодарности. Когда люди проявляют заботу по отношению ко мне, я не знаю, что чувствовать, и ощущаю всё как должное — попросту ничего не ощущая.
17 октября 2025
Ю. любезно подарила мне тетрадь и ручку, чтобы я хоть как-то могла записывать свои «Мысли Джокера» на бумаге. На самом деле понимаешь, что иметь возможность что-то записать в таком месте, как психушка, — дорогого стоит. У меня же не было не то что тетради — даже туалетной бумаги. Так как меня никто не навещал, то я была лишена не только «вкусняшек», но и предметов первой необходимости — бумаги, шампуня, гигиенических средств, удобной одежды. Хорошо, что В. в токсикологии передал зубную пасту и мыло. Всё остальное приходилось одалживать у пациенток, с той или иной степенью успеха. Однажды разревелась, когда мне не одолжили шампунь.
После групповой терапии, семнадцатого октября, без предупреждения и объявления войны меня перевели в первую палату. Первая палата — это некая VIP-зона: она находится рядом со столовой и «отделена» от основного отделения, для молодых и относительно адекватных, как я полагаю. Даже душ и туалет здесь отдельные. Не в самой палате, конечно. Койки укрывают пледами, чего нет в других палатах, естественно. Помещение просторное — на целых восемь мест. Я заняла свободное место возле входа, у стены. Хоть обитатели первой палаты и «отделены» от остальных пациенток, что уменьшает «ужасы» увиденного и услышанного, я же была расстроена невозможностью общаться с И., ведь она осталась в девятой палате. Я периодически улучала случай «прошмыгнуть» к ней в отделение.
Одолжила у Аси читать «Тошноту» Сартра. Отличный выбор для дурки. Впрочем, как и все книги, которые я брала у неё читать впоследствии.
Сложно снова писать — формулировать мысли. Тем более ручкой, делая это «на весу», размещая тетрадь на коленях, — отметила я в дневнике в тот день.
В полудрёме однажды, в далёком пути, Ощутишь сокращение сердца, Как касание старой незрячей тоски По тому, что не раз уж воспето. Солнца луч и тепло от руки, Что с тобою пройдёт все невзгоды. И сирени кусты, что в бульвар вплетены, Лепестки предвещали свободу. И клочок на Земле — это домом звалось, Укрывало от непогоды. И за сталью двери в полуночной тиши Можно скрыться от мира природы. Только не было дома. Лишь осколки Души, Что носил от чужого к чужому. За окном пролетала полей пустота, Белизна их надёжно скрывала. Есть лишь ты и остаток души, Что в извечном пути — От рождения к смерти.
10 октября — 17 октября 2025
Шла череда однообразных дней. В основном ничего не происходило. Я таскалась за М., она отшивала меня чтением книг, пока её не выписали. В остальном я общалась с И., слушая её истории и рассказывая свои. Мы хорошо сдружились, и наши беседы позволяли мне практически не замечать «ужасы психушки». Тем более в один из прекрасных дней её перевели в мою палату.
Иногда меня ловила Света, чтобы молча, схватив под руку, походить со мной по коридору. По коридору люди ходят с утра и до отбоя — в основном из-за неусидчивости, вызванной препаратами, такими, как галоперидол, например. Пациенты просто не могут сидеть на одном месте и вынуждены наматывать километры в этом узком пространстве, иногда ругаясь, когда кто-то мешает пройти.
Лечащий врач ещё в первый день моего поступления записала меня на групповую терапию и к психотерапевту, особо не спрашивая, нужно ли мне это. Групповая терапия — мы шли в ту часть крыла больницы, где извечно шёл несуществующий «ремонт». Занимали неотапливаемую комнату со стенами, где лоскутами свисала старая краска. Надев уличные куртки, чтобы не замёрзнуть, брали стулья и садились в круг во главе с психологом. Новички здоровались и рассказывали пару слов о себе. Затем кто-то должен был задать вопрос на интересующую его тему, которую обсуждала бы вся группа. Что-то вроде: «Друзья парня ревнуют его ко мне — что делать?» или «Как справиться с агрессией?». Я вопросов не задавала и лишь изредка принимала участие в обсуждении. Порой от сеанса к сеансу вопросы повторялись, и мы обсуждали практически одно и то же.
Что же касается психотерапевта — встречи с ней были реже и происходили всё в том же заброшенном крыле отделения. В первый сеанс она полчаса из отведённого нам времени проговорила по телефону. Мы обменивались взаимными улыбками, она отпускала позитивные шутки. Но в целом я так и не запомнила ничего полезного из наших бесед. Кажется, всё свелось к тому, что нужно завести детей, а если нет дома — купить его.
Впрочем, тут моя вина в том, что никому из врачей я не рассказывала правды, не делилась тем, что меня действительно беспокоит, делая вид, что я здесь случайный гость. Лишь на редких обходах жаловалась лечащему врачу на бессонницу, но это не возымело никакого эффекта, и курс лечения никак не скорректировали. Приходилось подходить к медсёстрам и выпрашивать снотворное.
Словно кукла, пустая внутри, Что танцует без рук кукловода, Выдаёт он себя за артиста, Лишь мечтая о славе народа. Неумело шагает по сцене — Изначально бракованный клоун. Поправляет бесцветный парик И измятый рукав у камзола. Вместо банта — висельный узел, И улыбка — гримаса лица. Предназначен для сцены он не был, Он родился без планов Творца. Самозванец в роли паяца, Что пытается всем угодить, Так старается выглядеть лучше, Чтоб могли его тоже любить. «Посмотрите, я тоже прекрасен!» — Он с безжизненной сцены кричит. Но в ответ — лишь презрения взгляды И разбитый, потухший софит.
Кажется, пора перейти к наиболее животрепещущей теме психиатрических больниц — туалетам. Одно помещение на восемьдесят человек. Четыре унитаза в ряд, как заправские богатыри, без крышек и сидений — сидеть приходилось прямиком на холодном фаянсе. Ну или не холодном, если ты не первая в очереди. Перегородок, конечно же, не было. Одна душевая «кабинка», что не работала по началу — естественно, без двери или хотя бы шторки. Одно биде. На противоположенной от унитазов стене — ряд раковин. С потолка лоскутами свисало покрытие, словно «туалетный зал» ещё не до конца перешёл в потусторонний мир Сайлент Хилла и остался где-то на полпути.
И коль туалет на всё отделение один — в нём всегда происходило разнообразное действие. Кто-то восседал на унитазах, порой общаясь друг с другом в процессе. Кто-то принимал душ. Кто-то усиленно пользовался биде, вертясь на нём то так, то эдак. Про мытьё рук, чистку зубов, стирку вещей — и говорить нечего: всё это само собой разумеющееся.
А вот курить в туалете, в отличие от приёмного отделения, было нельзя. Всё сигареты были строго подписаны, хранились в деревянном ящике и выдавались санитаркам на прогулку сугубо по одной или две штуки. О зажигалках — и говорить нечего, они имелись только у санитаров. По первому времени я хранила свои, заработанные в «приёмном» и спрятанные в пачку из-под мыла, сигареты — в матрасе. Украдкой вынимала по одной, когда шли на прогулку.
Но, возвращаясь к теме туалетов, — единственный навык, который дала мне больница: не стеснятся срать, когда в комнате ещё десять человек. Очень полезно. Что же касается историй — однажды девочка, соседка по унитазу, говорит: «Не смотри туда», — одной рукой показывая куда-то в сторону, а второй стыдливо пряча глаза. Я, разумеется, смотрю. Всего лишь бабка в биде намывала геморрой размером с трехлитровую бутылку «Доброй колы». Впрочем, ничего нового. Кто-то пользовался использованной туалетной бумагой, доставая её из мусорного ведра. Кто-то хватал и доедал выброшенные кем-то апельсиновые корки. Кто-то сидел на унитазе шесть часов кряду, наминая живот. Кто-то бесконечно мыл руки. Однажды отдала девочке, что пользовалась туалетной бумагой из мусора, свой початый рулон — но это не помогло: на следующий день она так же ловко выуживала грязную туалетную бумагу из ведра. Увы.
В остальном же, здесь, как и во всей больнице, — ты никогда не остаёшься наедине с собой. Даже в три часа ночи кто-то будет обмазывать унитазы дерьмом, ОКРщицы, вопреки крикам санитарок, залезть в душ, а кто-то — тихо стирать тапки в раковине.
Вся твоя словесная эквилибристика — лишь очередная маска. За этой маской — тот самый забитый ребёнок, что слышит от матери: «Зачем ты пришла?». Ребёнок с жвачкой в волосах, брошенной втихаря одноклассником. Ребёнок, собирающий части портфеля со следами от ботинок по всему коридору. Ребёнок, которого насильно лапают в туалете. Ребёнок, склонившийся над тетрадью, где неумелый почерк растёкся от слёз, — ведь пару минут назад отец бил её об стол, тупицу, не понимающую математику. Ребёнок, что курит «Беломор Канал» в подвале заброшки. Ребёнок, что на «стрелке» получает удар за ударом в висок от одноклассницы с Кавказа и лишь цепенеет от страха. Ребёнок, что переходит в новую школу и отказывается мыть кабинеты за всех, — получая шрам на лице на всю жизнь. Ребёнок, что в больнице пьёт медицинский спирт с мужиками. Ребёнок, что не идёт на «Выпускной». Ребёнок — вечный изгой и чмо, путь которому — в дурдом. Мне продолжать? О, много нам историй чудных…
Разбитую вазу можно собрать по частям. Отмыть. Склеить по кусочку. Покрыть шпаклёвкой и покрасить в весёленький цвет. Налить чистой воды и поставить пышный букет.
Но внутри. Внутри ваза всё же разбита. И будет разбита. Навсегда.
Мой бывший коллега недавно назвал мои посты «Настоящие цифровые следы». В своём телеграм-канале он пишет:
бессмертная душа борется с телом, идущим к смерти — как можно преобразовать материальный мир, чтобы не зависеть от времени и смерти? скольжения сквозь преобразование материи можно наблюдать в виде следов. следы — мета-данные временных преобразований, но при этом следы — самостоятельные данные, путь, история и мудрость для ищущего наблюдателя. следы человека на песке — это человек? его путь? деформированный песок?
Да, мы определённо можем оставлять свои следы — мысли, историю, фотографии — на непостоянных цифровых носителях корпоративных дисков и чуть менее непостоянных физических носителях. Рассказанная история, в моменте, может повлиять на наблюдателя, но, как правило, знание тотчас забывается в водовороте повседневности — смывается морской волной.
Более же глобально — всё стремится к тепловой смерти в неумолимой энтропии космоса. Менее глобально — этот канал лишь песчинка среди множества и исчезнет в тот же час, что и автор, ибо обречена на вечное одиночество и забвение в цифровом хаосе.
Всё своё существование человечество и человек, в частности, стремится увековечить себя — прокричать в пустоту космоса: «Смотрите! Я был! Я существовал!».
Ответом будет лишь тишина.
В отделении примерно восемьдесят человек, пару санитарок и медсестра. Врачи бывают нечасто, и обход пациентов лечащими врачами зачастую происходит лишь раз в неделю, вместо положенных двух. Всего двенадцать палат без дверей, разной степени вместимости. Третья палата, вход которой перегорожен столом санитарок, — наблюдательная. В отделении нет разделения на «буйных» и не «буйных»: здесь лежат пациенты самых разных состояний, ментальных заболеваний, возрастов и профессий.
В основном в «наблюдательной» и холле позади лежат на «вязках». Это необходимо, чтобы пациент не навредил себе и окружающим, и продолжается до тех пор, пока пациенту не станет лучше. Если, конечно, станет. Например, одна из пациенток так и лежала на «вязках» в холле весь месяц, что я прибывала в стационаре. Лежала до меня и, вероятно, после. Единственное, что она повторяла, как мантру, было лишь: «Убейте меня, убейте меня, убейте меня, убейте меня, убейте меня…» В тех редких случаях, когда её ненадолго отвязывали, она неумело пыталась смастерить петлю из простыни.
Проснутся в три часа ночи от криков из «наблюдательной» было нормальным явлением. Многие спят под препаратами и вовсе не замечают ночных концертов. «Мужики-и-и-и! А-а-а-а! Помогите, мужики!» — разносилось на всё отделение. «Щас придут твои мужики, спи давай», — меланхолично отвечала санитарка. На ночь дежурившие сутки через трое санитарки выкатывали койки и располагались спать в холле «наблюдательной», рядом с пациентами. Часто утро встречало нас гимном «Союз нерушимый республик свободных, навеки сплотила великая Русь!» в исполнении кого-то из пациентов всё той же третьей палаты.
Но не все наблюдаемые привязаны: так, например, Бибикова — старуха мерзкого характера и любительница обворовать чужие тумбочки — в конце концов попала в «наблюдательную», хоть и на «свободном выгуле». Однажды ночью Бибикова испражнилась себе в руки и пыталась накормить дерьмом привязанных пациентов, чем вызвала лютый переполох как среди пациентов, так и среди санитарок. Мягко говоря.
Сложно сказать, станет ли когда ни будь всем этим тяжёлым пациентам лучше. Иногда у некоторых бывают «просветы», но зачастую ненадолго. В один из таких «просветов» самая обаятельная завсегдатай «наблюдательной» Настя переклеила все пожарные указатели в другую сторону, а на некоторых написала, неизвестно откуда добытым маркером, «жопа». В день моей выписки Настя снова была на вязках и орала, что рожает.
В тот первый день в девятой палате, когда накрыл страх, одиночество и отчаяние, меня утешала неизвестно откуда взявшаяся М. — пациентка одной из соседних палат. Она лишь села рядом, обняв, а я рыдала, уткнувшись в плечо, заливая её слезами. Стало легче. Я моментально привязалась к М., начала искать общения и внимания, таскаясь за ней, как дворовая собака. Порой М. оставляла меня одну, уходя читать в свою палату.
Я тоже попробовала чтение — нашла в больничном шкафчике, среди помятых томов Дарьи Донцовой и «Руководства по выживанию спецназа ГРУ», книгу со странным названием «Выстрел с Монитора». Как можно было стрелять, например, с двадцатидюймового SAMSUNG’а, было решительно неясно. На деле книга оказалась какой-то советской научной фантастикой, которую мне так и не удалось прочесть. Прочитанные абзацы просто не складывались в голове в осмысленную информацию: приходилось перечитывать снова и снова, но результат был неутешительным. Вероятно, сказывалась обстановка или последствия отравления, из-за которого я и оказалась в доме для душевнобольных.
Довольно скоро М. познакомила меня с И., вероятно для того, чтобы я наконец дала ей спокойно дочитать «Коралина в Стране Кошмаров». По профессии И. — режиссёр театра, что в некотором роде вызвало моё восхищение. На её же вопрос о профессии, который благодарности задала первым делом, я могла, к своему стыду, похвастаться лишь средне-специальным и кучей брошенных «высших». В нашей светской беседе я обмолвилась о том, что немного «художник», и весь вечер, циркулируя по коридору больницы, рассказывала про Луиса Уэйна и Ханса Гигера, пытаясь казаться умной. В остальном же вываливала на И. историю всей своей занимательной жизни — от сотворения мира и до наших дней. Как это и положено, когда знаешь человека всего пятнадцать минут. В тот вечер, беседуя с И., я прошла по коридору, кажется, километров двадцать, и после отбоя у меня ужасно болели ноги. Лет десять до этого момента я столько не ходила и не общалась с живыми людьми.
Что же касается М., её вскоре выписали. Как-то она обмолвилась, что пишет стихи и даже может подарить томик с автографом, после выписки навестив меня в больнице. Конечно же, в оговорённый день М. не пришла. Как и никогда после, сколько бы не ждал Хатико, его надежды остались напрасны. Тогда же я определила для себя постулат, перефразировав цитату: «Что происходит в Психушке, остаётся в Психушке».
Помимо меня в девятой палате было ещё три пациентки. Одна из них — Маша, двадцати трёх лет. Вместо знакомства она спросила, стоит ли ей сделать татуировку «Бог — всё» на лбу. Уважаю свободу каждого на самовыражение, потому отговаривать не стала, тем более в сочетании с её татуировками, символизирующими одну из древних профессий, — хуже бы уже не было.
Общаться с Машей было практически невозможно, ибо были мы на совершенно разных уровнях коммуникации, достичь которых мне было неподвластно. А потому приходилось отвечать лишь «Ага» и «Ну да». Зато её «подруги» из других палат — Балерина и Бибикова, обеим по шестьдесят с лишним лет, — хорошо находили с Машей общий язык. Их общение часто заканчивалось взаимным массажем друг друга в стиле лёгкой эротики у Маши на койке, а после — выносом из её тумбочки всего полезного и не очень. Ко дню Машиной выписки престарелые подруги не оставили ей даже туалетной бумаги. Впрочем, выписали Машу ненадолго, и, попав в сводку местных новостей, она снова вернулась в отделение — к счастью, в другую палату. Кажется, лайфхак, о котором мне однажды рассказывала Маша: «Ведь если президент нас любит, он же нас не оставит, всё бесплатно должно быть, приходишь в магазин и просто просишь тебе дать бесплатно, правильно?» — всё же не работает.
Другая пациентка — женщина преклонного возраста, кажется, её звали Инна. В девятой палате она была постоянной. Насколько слышала, она ждала перевода в интернат. Общаться с ней мне не доводилось. Не могу сказать, общалась ли она вообще с кем-либо. Обычно она лежала на койке, сидела, спала и исправно занимала очередь на завтрак, обед и ужин. Изредка её посещали монологи, которые она монотонным голосом рассказывала в пространство дощатого пола перед собой: «Винегрет сегодня поела, четыре порции съела, хорошо так. По телевизору — „Новые русские бабки“, я так посмотрела, а там Цветочек и Матрона, лицо такое страшное, ой. Помню, меня в детстве возили на могилку Романовых, там вот внук Романовых, родственник моему дедушке, да. Я ещё по телевизору смотрела — всё сходится. Мне ещё мама тогда рассказывала, к нам в деревню Николай приезжал». Со временем мне стало всё сложнее абстрагироваться от подобных монологов, и я, дабы совсем не слететь кукушкой, слегка раздражённо вопрошала в потолок: «Можно потише?» — и монолог прекращался.
Третья соседка по палате — по имени Света, женщина сорока с лишним лет. Соседками мы были не очень долго, так как её почти что на следующий день перевели во вторую палату из-за головных болей, однако Свете это не помешало ко мне привязаться и брать меня под руку для прогулок по коридору. Света говорила, что я напоминаю ей её дочь — у её дочери тоже зелёные волосы. Периодически угощала меня конфетами. Делилась сигаретами «Максим» на прогулках, которых после своей выписки оставила целых три пачки. Порекомендовала меня санитаркам в качестве помощницы по буфету. Дала номер телефона, домашний адрес и звала в гости. Я, конечно же, никаких контактов не поддержала.
9 октября 2025
Едва я успела привыкнуть к окружающей обстановке, персоналу и пациентам, меня перевели на следующий круг — в восемнадцатое, женское отделение, располагаемое в этом же здании, но на втором этаже. Процесс перевода довольно прост: тебя передают из рук одних санитарок в руки других санитарок. Снова пришлось переодеться в ненавистный халат и кеды, которые оказались на пять размеров меньше, — чтобы попасть в «восемнадцатое», нужно было обойти здание по улице.
Меня привели и оставили в холле, так называемой «телевизионке»: здесь вперемешку с диванами соседствовали койки, а стену украшал главный объект местного досуга — телевизор. Помимо телевизора на стене было что-то вроде панно, слепленное из коричневых комочков глины, оно изображало медведя среди берёз. На противоположной стене — аналогичное коричневое произведение искусства, но с рысью. Всё это под аккомпанемент зелёной краски стен. Здесь было довольно много пациенток. Кто-то сидел на диванах и смотрел выключенный телевизор, кто-то беспрерывно ходил, кто-то общался друг с другом. С койки в углу доносилось, по кругу повторяемое, обращённое ко всем и ни к кому в частности: «Пошла нахуй, помойка ебаная. Заебали. Пидораска, нахуй». Мелькал калейдоскоп лиц.
Меня начало накрывать. Все девять дней больницы я чувствовала себя относительно спокойно и думала, что так будет и дальше, но горло сдавили предательски подступающие слёзы. Сидя в этом просторном помещении, среди незнакомых людей, ожидая неизвестно чего — не иначе как «распределяющей шляпы», — я изо всех сил старалась не зареветь прилюдно. Пришло осознание, что я здесь на несколько долгих недель. Атмосфера вокруг казалась пугающей и вызывала неумолимые ассоциации с какой-то тюремной колонией. Со мной кто-то знакомился, представлялся, а я представлялась в ответ, толком не запоминая лиц и имён. Какая-то крупная женщина по имени Настя, усевшись рядом, что-то мне рассказывала, но её речь была настолько быстрой и невнятной, что я отвечала лишь «да» и «ага», вымученно улыбаясь. Параллельно со мной знакомилась пожилая дама, поведав о том, что она балерина. Где-то поблизости другая пожилая женщина решила пожаловаться, что её тошнит.
Наконец лечащая врач пригласила в кабинет для «беседы». Помимо неё здесь была заведующая отделением и ещё одна врач. Она спросила, как я сюда попала и в целом докатилась до жизни такой. Я рассказала, что наблюдаюсь у психиатра, что мне выписывали разные антидепрессанты, но они не помогали, что помогал только флуоксетин, который мне выписывали в далёком две тысячи девятом. Не стала рассказывать, что раньше уже лежала в психоневрологическом отделении родного города. Добавила, что «в целом ничего такого, сделала глупость, ничего не планировала и вообще».
— У-у, ещё и тяжёлое отравление, — перелистывая страницы моего «досье», многозначительно протянула она. — Это так, на эмоциях, ничего особенного. Мне работать надо, у меня заказы… Всё нормально, — неуверенно оправдывалась я. — Да я вижу, слёзки на колёсках. — Но мне правда работать надо, у меня заказ не доделан, клиенты… — врала я про отсутствующие уже четыре месяца заказы. — Сейчас вам ничего не надо, — кажется, она повысила голос, — отдохнёте, без телефонов, без работы и вот этого всего. Отнеситесь к этому месту как к «санаторию». Пытаться избежать неизбежного было бессмысленно. — Ну что, в девятую её? — обсуждали они с заведующей моё распределение.
Я получила постельное бельё и персональную койку в девятой палате, возле окна, за которым почти вплотную возвышались разлапистые ели. Небольшая палата с деревянными полами, на четыре койки, в самом конце длинного коридора, из которого и состояло всё отделение. На бежевой стене, прямо по центру палаты, кто-то нацарапал православный крест.
Окинув взглядом свою новую обитель, я наконец в голос разрыдалась. За окном крупными хлопьями падал первый снег.
Друзья, поздравляю вас с наступающим 2026 годом. ❄️
Могла бы пожелать счастья и здоровья, но, думаю, это вам пожелают и без меня. Я же желаю, чтобы двадцать шестой был хотя бы чуточку легче предыдущего. Желаю всем нам выжить в эти непростые времена. Берегите себя.
Спасибо, что остаётесь со мной, поддерживаете и даже присылаете подарки. Вы замечательные. И простите за депрессивные посты (Они продолжатся). И, к сожалению, в этом году не смогу подарить, уже ставшие моей личной традицией, подарки в Steam. Ну что ж, пойду готовить оливье.
Ещё с детства не ощущаю атмосферы новогодних праздников. Думаю, если бы я верила в Деда Мороза, им бы оказался переодетый балабановский капитан Журов.
Обрывок воспоминаний. Мне примерно шесть. Мы встречаем новогоднюю ночь втроём — мать, бабушка и я. Тёмную комнату освещает лишь свет телевизора, по которому транслируют очередной «Голубой огонёк». Бабушка сидит на стуле, подавшись вперёд, к телевизору, слегка раскачиваясь — назад и вперёд. На экране мелькают улыбчивые лица и искры бенгальских огней. Мать поодаль, на софе. Я, свернувшись клубком, — на кресле, позади них. Никто не разговаривает друг с другом. Через какое-то время мать встаёт и уходит в туалет. Бабушка идёт за ней. Спустя несколько минут и я выхожу в коридор. Наблюдаю как мать выходит из туалета, и её, внезапно, откуда-то сбоку, настигает удар топора по голове. Бабушка закрывается в своей комнате. Я не осознаю, что происходит. Подхожу к маме. Вижу, как крупные бордовые капли, срываясь с её лица, падают на пол. Чувствую сладковатый, железистый запах, который уже никогда не забуду. Мне страшно. Бабушка выходит из своей комнаты и молча покидает квартиру. Мы остаёмся вдвоём. Я не знаю, что делать — плачу, говорю маме, что нужно вызвать скорую, боюсь, что она умрёт. Она не соглашается. На её обесцвеченных волосах расцветает тёмно-бурое пятно и высыхает колтуном. Она берёт скамью, ставит к двери бабушкиной комнаты, сажает меня к себе на колени, обнимает; на её ладонях высохшие кровавые разводы. Так мы сидим до самого утра, до возвращения бабушки — собой преграждая путь в комнату. Когда та возвращается, не раздеваясь, садится на кухне. Через проход они о чём-то долго разговаривают. Воспоминание обрывается.
Мне четырнадцать. Я приехала к матери на Новый год. Ещё до боя курантов она напилась и отключилась. Брат ушёл гулять. Бабушка не отмечает, закрывшись у себя. В одиночестве смотрю бессмысленный телевизор.
Мне двадцать один. В конце декабря звонит бабушка, просит сходить в магазин — моя мать к тому времени умерла, и бабушка жила с моим братом. На улице минус тридцать, и я не хочу ехать через весь город. Игнорирую её просьбу. Вечером следующего дня звонит брат и говорит, что бабушка умирает. Приезжаю. Она, сидя на постели, задыхается от пневмонии — самостоятельно сходила в магазин. Говорит: «Зачем она пришла?» Приезжает скорая, бабушка отказывается от госпитализации. Курим с братом в его комнате. Я уезжаю домой. Не хочу оставаться на ночь. К утру она умирает. Снова приезжаю. Бабушка застывшим изваянием сидит на постели, с кружкой в окоченевших руках. Звоню «сто двенадцать» — обещают приехать. Проходит несколько часов. Курим. В соседней комнате мёртвое тело испускает газы — естественный процесс. Снова звоню в службы, нервничаю, ругаюсь. Наконец приезжают и, погрузив тело в «буханку», увозят. Даю формальные показания участковому. С увязавшимся за мной братом идём в ближайшие «Ритуальные услуги», заказываю самый простой гроб. Курим во дворе. Злюсь на него за то, что он не сходил в магазин сам — отмазался тем, что хромает после перелома, что, пока ждали труповозку, говорил: «Да тебе только квартира нужна». Это был последний раз, когда я переступала порог той квартиры, и последний раз, когда видела и разговаривала с братом — больше я не отвечала на его звонки. В шесть утра следующего дня еду на кладбище, оформляю могилу. Жду обратный автобус в предрассветной тьме среди оград и надгробий. Мёрзну на стылом ветру. До города меня подвозит какая-то случайно проезжавшая девушка. Пересаживаюсь в маршрутку, еду в морг за результатами вскрытия. Тридцать первого декабря — похороны. Пригласила отца, не сообщила о похоронах брату. Трясёмся вдвоём в ПАЗике, между нами — гроб. Приехали. Отец попросил водителя донести гроб до могилы, ибо нести некому. Могильщики злятся, торопятся в предвкушении Нового года. Закидываем гроб в могилу — без речей, почестей, горстки земли сверху. Водитель просит денег — отец отказывает. ПАЗик уезжает без нас. Идём пешком до остановки. Ощущаю чувство вины за её смерть. Автобусом возвращаемся домой, встречать Новый год.
6 октября — 8 октября 2025
К вечеру проснулась Даша, пациентка с койки по соседству. Узнав, что я лежу после неудачной попытки самоубийства, выдала довольно длинную, мотивационную речь, достойную коуча по личностному росту — о том, что у меня непременно всё наладится, что я красива и достойна самого лучшего, что все проблемы временны и незначительны, какими бы они ни были. Через минуту Даша повернулась на другой бок и продолжила спать, словно ничего не произошло. Я была воодушевлена. Не сколько самой речью, сколько этим её порывом поддержать ближнего.
Чем я занималась в приёмном отделении? Сперва анализировала обстановку. Уяснила, что есть лишь два пути — круглосуточно спать или подрядиться помогать санитаркам, как делали некоторые. Со сном у меня проблемы, поэтому выбрала второй из двух стульев, предложив свои услуги. За помощь дают сигареты: одну, две или пять — зависит от санитарки. Курить можно здесь же, в любое время, в туалете. На второй день продвижения по карьерной лестнице мне выдали удобную пижаму вместо сорочки, что, на мой взгляд, было существенной привилегией. Однако я работала не сколько ради сигарет, сколько для того, чтобы меньше времени проводить наедине с собой, иначе неизбежно бы скатилась в самоуничижительную рефлексию.
Мыла полы в палатах. Протирала тумбочки. Помогала двум старушкам, страдающим деменцией, помыться в душе и сама, впервые за неделю, наконец-то вымыла голову. Одна из бабушек очень воодушевлённо рассказывала, как ей нравится современная молодёжь, какие мы красивые и что мои, зелёные волосы — это здорово. На следующий день она забыла, что мы уже знакомы. Помогала держать девушку модельной внешности, пока санитарка вязала её к кровати, — та, смотря мне в глаза совершенно безумным взглядом, кричала: «Это всё ложь! Это ложь! Ну ты и актриса!».
В остальном проводила время в палате — гулять по коридору в приёмном отделении запрещено. В первый же день раздала соседкам фрукты, которые мне дали девчонки в токсикологии. Общались в основном вчетвером, из тех кто не спал — я, женщина среднего возраста с депрессией, слепая девочка и девочка с шизофренией, которая разговаривала сама с собой по ночам. Остальные палаты отделения в большинстве состояли из разной степени побитых жизнью мужиков, многие из которых лежали на вязках, в том числе в коридоре. Однажды, моя полы в одной из палат, увидела парня из токсикологии, с которым мы лежали в реанимации, — надеюсь, у него всё в порядке, он явно не вписывался в местный мужской контингент.
6 октября 2025
Ехали молча, сопровождаемые скрипом автомобильных рессор. Лишь однажды фельдшер, заполнявший листы документов, нарушил тишину, спросив, могу ли я дать номер кого-то из родственников или супруга, но я не помнила оного наизусть. Прошла, кажется, целая вечность, прежде чем водитель свернул на грунтовую дорогу. Окна в «скорых» непроницаемы, поэтому понять местонахождение было почти невозможно. Впрочем, в этом не было смысла, ибо я практически не знаю город. Мы оказались в тишине где-то, если и не на краю мира, то посреди хвойного леса, перед двухэтажным зданием, некогда знававшим лучшие времена. Всплыли отдалённые ассоциации с чеховской «Палатой номер шесть». Это было шестнадцатое приёмное отделение Государственной клинической психиатрической больницы номер три. Стояла по-осеннему промозглая погода.
Внутри меня передали в руки медсестры и врача, замерили рост, вес, дали заполнять бумаги на «добровольную госпитализацию». Я спросила, что будет, если не подписывать документы «добровольно», на что мне разъяснили: «Тогда отвезём в суд, где назначат принудительное лечение и лежать придётся долго, а так — всего пару неделек отдохнёшь». По прошлому опыту я, конечно, знала, что лежать придётся как минимум месяц, но возражать не стала. Среди текста различных согласий на медикаментозное и прочее лечение взглядом зацепилась за пункт «трудотерапия» — живо представила, как по колено в снегу валю лес на лесоповале в сибирской тайге.
Личные вещи под опись изъяли, включая одежду для больницы, которую передал мне В. в токсикологии. Снова выдали видавший виды халат и сорочку, благо оставили носки и несколько пар нижнего белья. Забавно, что при обыске не заметили электронную книгу, которая, как и любые электронные устройства, здесь запрещена. Как не замечали её и потом, в основном отделении больницы, где весь срок госпитализации она спокойно лежала в тумбочке, скрытая носками. Думаю, при некоторой сноровке это мог бы быть и телефон.
Покончив с формальностями, меня определили в палату на восемь мест — здесь было даже уютно благодаря полумраку, создаваемому занавесками на окнах. Я познакомилась с пациентками, кажется, если не всех, то девяносто процентов из них звали Даша, а прочих не нарекли Дарьями при рождении лишь по какому-то досадному недоразумению, поэтому их имена я даже не запоминала. Практически все круглосуточно спали.
4 октября — 6 октября 2025
Когда состояние стабилизировалось, меня перевели из реанимационной палаты в «изолятор временного содержания», ибо в контексте больницы это сложно назвать «палатой». Небольшое помещение на четыре койки, выкрашенное в характерный тёмно-зелёный цвет, вместо стены — решётка с такой же решётчатой дверью, запираемой на навесной замок. По соседству точно такой же изолятор. Напротив, через проход коридора, ещё один — но, в отличие от первых двух, с окном. Всё это рядом с постом санитаров. Выходить из палаты можно только в туалет, но при условии, что санитары соизволят выпустить. Думаю, именно в этих декорациях, в девяносто девятом году, Светлана Баскова снимала «Зелёный слоник».
Учитывая некоторый контингент токсикологического отделения — наркоманы, алкоголики и самоубийцы, — существуют эти палаты в качестве «наблюдательных», для круглосуточного отслеживания состояний пациентов и их изоляции от остального отделения. Если пациент попадает по скорой помощи не в реанимацию, то в первую очередь — сюда. В дальнейшем пациента переводят в обычную палату или, как в моём случае, принудительно госпитализируют в психиатрическую больницу.
Несмотря на атмосферу, удалось довольно мило пообщаться с соседками по «камере». Правда, на следующий день их перевели в обычную палату, и я осталась в изоляторе одна. Из плюсов — санитары практически перестали закрывать дверь на навесной замок. К тому времени мне принесли передачу от В. с электронной книгой, минералкой, печеньем и кое-какой одеждой. Наконец-то можно было переодеть несуразный больничный халат и хотя бы немного почувствовать себя человеком.
На вторую ночь проснулась от жалобного, но настойчивого «Доктор! Доктор!» из соседнего изолятора. Очевидно, ни докторов, ни санитаров поблизости не было. Устав слушать мольбы, пошла узнавать, кому нужна помощь в столь поздний час, благо моя «камера» не была заперта. Помощь понадобилась абсолютно голому алкашу невнятного вида — он хотел пить. Сходила к себе и, захватив остатки минералки, вернулась, поставив бутылку на пол через решётку его изолятора: «На, только не шуми». Уже лёжа на своей койке, услышала благодарное «Спасибо», а затем воодушевлённое: «О, это вы вкусную дали!». Днём товарищ щеголял в выданной ему санитарами женской сорочке — по пути из туалета увидела, как он складывает пальцы в сердечко, посвящённое мне, и мило улыбается. Сквозь решётку казалось, будто греческие боги сошли с Олимпа, чтобы сыграть партию в неизвестно откуда взявшиеся шахматы: два алкаша из соседнего изолятора в позе скульптуры Сократа — один в женской сорочке, второй, завёрнутый в белоснежную простыню, небрежно накинутую на плечо.
Если не учитывать ночные выступления новоприбывших наркоманов, что, судя по крикам, пытались сломать нос санитарам и сбежать, в остальном было, можно сказать, скучно. Из развлечений — ещё два раза мне ставили капельницу, последний раз получилось как-то неумело, и на руке остался огромный синяк, след от которого не сошёл до сих пор. Периодически меня навещали два странного вида психиатра — интересовались, хочу ли я полежать в психушке. Но хоть я и отвечала отрицательно (правда, без энтузиазма), это ни на что не повлияло — в понедельник мне сообщили о переводе в психиатрическую больницу. В тот же день ко мне в изолятор поселили двух новеньких девушек, обе чувствовали себя довольно потерянно и плакали. Санитарка принесла капельницы и, то ли для морального устрашения, то ли по какой-то другой ролевой игре, привязала им по одной руке к койке — отчего мне было забавно, ведь это ни на что не влияло и никак не ограничивало по сути, но между тем было жаль новеньких.
В тот же понедельник, перед отъездом, я успела выкурить первую за неделю сигарету, которую мы разделили с бывшей соседкой по изолятору в кабинке туалета. Кроме того, к моему удивлению и благодарности, бывшие соседки снабдили меня пакетом фруктов в дорогу, что было весьма любезно с их стороны. Днём подали карету скорой помощи — в компании фельдшера и широкоплечего бурята с непроницаемым лицом меня увезли в неизвестном направлении.
1 октября — 4 октября 2025
Лёжа в реанимационной палате токсикологии, абсолютно раздетой, без личных вещей, телефона, паспорта и прочих атрибутов человека, — я думала о том, что, в сущности, у нас нет ничего и никого, кроме нас самих. Что всё незначительно и неважно. На тот момент я чувствовала себя очень целостно. Не могу сказать — сама по себе, от вводимых препаратов или почти смертельной дозы селективного ингибитора обратного захвата серотонина, — но меня не пугала ситуация, антураж больницы, врачи, пациенты, чьи-то крики на фоне, будущее, жизнь, смерть. Я чувствовала себя бесконечно спокойно. Не было и привычной тяжести умозрительной бетонной плиты, которая лежала на мне несколько последних лет. Такое состояние было неестественным, ибо в основном я почти постоянно тревожусь, остерегаюсь людей, страшусь незнакомых мест и, конечно же, больниц. Сложно описать, но на тот момент казалось, будто я обрела единение со всем окружающим, но между тем не была частью единого.
На соседней койке лежала женщина в возрасте, будучи диабетиком, она вколола себе несколько шприцов инсулина — не хотела быть обузой родственникам. Ещё дальше — парень девятнадцати лет, принявший сотню таблеток ибупрофена. Он лежал привязанным, с интубационной трубкой, на ИВЛ. В первую же ночь я услышала его немые стоны, он пришёл в сознание, но не мог пошевелиться или сказать что-либо. По его щекам текли слёзы. Страшно, должно быть, очнуться вот так, словно ты почти что герой романа «Джонни взял ружьё».
Моя же память начинается с того, что я обнаружила себя лежащей под капельницей, руки были привязаны по обеим сторонам койки — для тех кто не знает, на профессиональном жаргоне это называется «вязки» и нужно для того, чтобы нестабильный пациент не навредил себе и окружающим. Через время медсестра, чей пост находился здесь же, спросила, всё ли нормально, на что получила утвердительный ответ. Кроме, пожалуй, судорожной дрожи по всему телу. Ещё через пару часов меня отвязали, настоятельно потребовав сильно не шевелиться и не трогать капельницу. Впрочем, при всём желании на это не было бы сил.
Несколько суток, проведённых в реанимации, слились в единое целое, день и ночь были неразличимы — свет в реанимации, естественно, не выключался. Я засыпала, просыпалась, просыпалась и засыпала. Медсёстры брали кровь на анализ, врачи проводили различные осмотры, опросы, энцефалограммы, возили на компьютерную томографию. Санитары приносили завтрак, обед и ужин — есть приходилось полулёжа, стараясь не потерять катетер капельницы из вены. Справлять нужду — в судно. «Эмалированное судно, окошко, тумбочка, кровать — жить тяжело и неуютно, зато уютно умирать». К слову, судна пластиковые, и я абсолютно не помню, были ли в реанимационной палате тумбочки.
Разбавляю посты бессмысленной статистикой Steam.
В этом году играла во всё подряд и ни во что конкретно. Большинство игр так и не прошла и теперь уже не пройду, ибо продала игровой ПК. Впрочем, не очень-то и хотелось — всё равно самые графонистые игры бесконечно скучные.
Положительно могу отметить то, что даже не попало в статистику. Например Arctic Eggs, который прошла на стримах в начале года, как квинтэссенцию геймплея и атмосферы, после которой меня не покидает вопрос «Можно ли пожарить яичницу на вершине Эвереста?» новеллу Slay the Princess, где в зацикленной петле из раза в раз пыталась убить или спасти принцессу; бумер-шутер Nightmare Reaper, хоть так и не прошла до конца; и, из последнего, подаренный одним хорошим человеком Dispatch — но, скорее, как мини-мультсериал, а не игру.
В остальном все игры для идиотов, лучше быть старшим слесарем. ✨
1 октября 2025
Рассказываю историю. Не читайте, если вы чувствительны к теме самоубийства, если вам нет восемнадцати лет — и в принципе.
В ночь на первое октября под плейлист «Помни Имя Своё», предварительно почитав о передозировке, приняла две упаковки диспергируемых таблеток антидепрессантов со вкусом мяты. Восемьдесят четыре таблетки в каждой упаковке. В общей сложности — сто двадцать, сто сорок таблеток: одна из упаковок была неполной.
Это была далеко не первая попытка самоубийства, но первая спустя продолжительное время. Она не была вызвана каким-то конкретным событием или людьми — лишь совокупностью факторов: бессонницей, усталостью от самой себя, мировоззрением, характером и психиатрическими расстройствами. Несмотря на особо навязчивые мысли и планы на протяжении последних пары лет, время и способ были выбраны спонтанно — я не оставила прощальных записок, не почистила историю браузера, не купила вина и в принципе никак не подготовилась. Казалось, в этом не было смысла. Лишь написала в телеграм канал печально-мемное «Ня. Пока». Слушала трек на повторе. Беззвучно рыдала. Листала ленту. На сколько помню, подписчики стали писать слова поддержки в личные сообщения. На одно я зачем-то ответила, пафосно попрощавшись, чем, очевидно, напугала — он стал писать всем моим работодателям в попытке выяснить адрес, чтобы вызвать скорую, на что я довольно грубо отреагировала, сказав, что, если выживу, мне с ними работать. К тому моменту прошло несколько часов, и мне начало казаться, что таблетки не подействуют в принципе — не ощущалось буквально никакого эффекта. Раз — и дальнейшее полностью выпало из памяти.
По рассказу невольного участника событий, у меня был эпилептический припадок, за минуту до которого я кричала от ужаса, залипнув в стену. Если бы не В., я бы разбила голову о табуретку, упала лицом в осколки выроненного из рук стакана и захлебнулась кровавой пеной. В. вызвал скорую и сопровождал в больницу. Кадр из салона отпечатался в памяти. Следующее — потолок реанимационного отделения токсикологии, яркий свет, стойка с капельницей, обнажённые люди на соседних койках. На потолке в бесконечном хороводе описывали круги три рыжих таракана. Думаю, их не существовало на самом деле. Меня било судорогой, словно от сильного холода. Судороги продолжались ещё два дня.
В общей сложности провела в токсикологии пять дней. И лишь спустя месяц я узнала, что результатом отравления стало органическое повреждение мозга.
Текст больничной выписки можно использовать в качестве моего персонального дисклеймера:
Исследование личностных особенностей выявляет незрелость личности испытуемой со снижением адаптивных возможностей личности испытуемой, в структуре личности которой — акцентуация по истероидному типу с риском социальной дезадаптации, с возможностью суицидальных попыток, с признаками личностного расстройства. В ситуации исследования актуальны колебания настроения в сочетании с повышенной эмоциональной лабильностью.
Диагноз установлен на основании данных анамнеза о свойственных личности раздражительности, капризности, конфликтности, склонности к демонстративным формам реагирования, манипуляциям, а так же данные клинического обследования выявившие такие личностные особенности как эгоцентризм, аффективную неустойчивость, способность к дифференцированному, целенаправленному поведению и сохранность интеллектуальных, мнестических, мыслительных и критических способностей.
Поздравляю себя с днём рождения. Спасибо. Что бы я пожелала самой себе? Найти силы жить эту жизнь.
Пожалуй это первый день рождения за многие годы, который я встречаю трезвой ибо не пью третий месяц. Впрочем, в этом году я ничего не отмечаю. Да и прошлые дни рождения сложно назвать праздниками — как правило день был наполнен упадническими настроениями и жалостью к себе, особенно когда и без того немногочисленные интернет-друзья забывали поздравить. Алкоголь лишь кратно умножал депрессивные состояния.
В любом случае буду рада вашим поздравлениям, если таковые будут. И если хотите, можете закинуть пару рублей безработной нищей по ссылке: dalink.to/travkina.
07 сентября 2020 — 08 декабря 2025
Этим холодным, декабрьским утром мы развелись спустя пять лет официально зарегистрированного брака. Чувствую ли я что-то по этому поводу? Кажется, все чувства были пережиты немногим ранее, когда весь и без того неустойчивый мир в конечном итоге сжался в микроскопический шар, а затем схлопнулся, оставляя лишь безграничную пустоту, существовать наедине с которой стало невыносимо больно.
Несмотря на то что я с завидным упорством отталкиваю людей, их присутствие остаётся жизненно необходимым — словно крюк для альпиниста, висящего над бездной где-то на пути к вершине Эвереста. Но, в отличие от тех, кто хочет покорить вершину, я будто бы оказалась в этой ледяной пустоте поневоле, а потому не обзавожусь страховочными тросами. Ко всему часть меня жаждет, когда последнее, и без того ненадёжно вбитое, крепление наконец-то даст слабину, и я сорвусь в пропасть. Впрочем, об этом я уже писала незадолго до, в удалённом посте. Мы сами куём своё счастье. И несчастье тоже.
Пока что мы живём вместе. И я была бы благодарна, умей испытывать это чувство. В конечном итоге я прекрасно понимаю, что никто не должен жертвовать собой.
Задумалась над тем, что, если проанализировать судьбы членов моей семьи, всё становится весьма закономерно. Подобно роду Буэндиа из романа Габриэля Гарсиа Маркеса «Сто лет одиночества» кажется, что все они из поколения в поколение были обречены на это самое одиночество.
Моя бабушка, будучи подростком, пережила Вторую мировую, гибель родителей и фашистскую оккупацию, в те времена трудясь санитаркой. После войны пятьдесят лет проработала фельдшером скорой помощи. Несмотря на уважение коллег, она так и не обзавелась друзьями и знакомыми. В её доме никогда не было гостей, никто не интересовался её жизнью, как и она — чьей-либо. Выйдя на пенсию, остаток жизни провела в одиночестве — в компании дочери, моей матери, и внука. На её похоронах было всего два человека: я и мой отец. Мы не были близки.
Мать окончила художественное училище на иконописца, но практически не работала по профессии. Первый брак быстро распался: родив сына, она осталась одна, ибо в один прекрасный момент муж вышел «за хлебом». Второй брак, вследствие которого на свет появилась я, продлился десять несчастливых лет. После развода, оставив меня на волю отца, мать вернулась в родной дом. Остаток жизни провела в одиночестве, запоях и депрессии. Мы не были близки.
Брат — алкоголик, никогда не вступавший в отношения, не имевший друзей и интересов, со временем превратившийся в маргинала. Компанию в бесконечных алкогольных трипах ему составляла мать. На его похоронах не было никого: после смерти матери и бабушки я игнорировала его звонки и лишь спустя пару лет узнала, что он умер. Мы никогда не были близки.
Жизнь моего отца была довольно насыщенной на события, среди которых — служба на флоте, заключение в советских лагерях по политической статье, религиозность. Несмотря на то что у него были друзья и успешные дети от первого брака, после развода с моей матерью он проводил время в одиночестве, занимаясь книгами и не стремясь к тесному общению с кем-либо, в том числе со мной. Проститься с ним пришло множество друзей и родственников, однако умирал от рака он в одиночестве — к тому времени я уже переехала в другой город, поздно узнала о болезни и не захотела его навестить, дабы не видеть в таком состоянии. Или, возможно, мне было не жаль?
Все эти судьбы пресловутой красной нитью пронзает посттравматическое расстройство, одиночество, отчуждённость, отсутствие взаимопонимания, родственных чувств и любви друг к другу. К сожалению, будучи заражённой этой гнилью, кажется, я невольно продолжаю семейные традиции.
Ладно, раз этот сайт пока что существует, и существовать без цели ему было бы невыносимо, — я попробую наполнять его различными измышлениями и историями той или иной степени. Здравствуйте, меня зовут ████, и у меня смешанное расстройство личности. звуки аплодисментов
Впрочем, если отбросить клоунский нос, я бы хотела попытаться структурировать и зафиксировать ускользающие и непостоянные мысли, чувства и воспоминания посредством текста. А так как я не вижу смысла в представлении без зрителей — точнее, читателей, — то зрителями этого невесёлого шапито будете вы. И если так вышло, что в жизни, кроме ментальных проблем, больше ничего нет, а самое яркое событие последних лет — это пребывание в психиатрической больнице, — то и писать я буду, увы, в основном об этом. Но в первую очередь это публичный дневник саморефлексии, самопознания, самоу… извините, — пишущийся для себя и удовлетворения нарциссизма.
И да, я больше не буду удалять посты, насколько бы мне не было за них, как обычно, стыдно.
Отказалась от своего ultra-mega-super игрового компьютера с двумя мониторами в пользу ноутбука — для большей компактности, мобильности и потому что так жизнь сложилась. На третий день у ноутбука умер SSD-диск на четыре терабайта.
Я победитель по жизни. 🤡
На улице лютая погода, ветер, метель. Зато в лесу довольно тихо и есть забавная белка.
Доброе утро. Я жива.
Провела тридцать семь дней в незапланированном отпуске. Место, кстати, фантастическое: Пятизвёздочный отель all inclusive — трехразовое питание; удобные спальные места с приятными соседями; ежедневная двухразовая прогулка (Но это не точно) по десять минут на свежем воздухе в антураже елового леса; заботливый персонал; оздоровительные таблетки; физические занятия по помывке полов с персональным тренером-санитаркой; круглосуточные концерты самодеятельности от постояльцев; детоксикация от электронных устройств, средств связи и собственного отражения; групповые посещения психолога, а так же душа и туалета; и многое другое. ✨
Хотела написать, что перешла на linux снова. И бла-бла-бла. Но не написала.
I use fedora, btw.
Хотела потрогать linux с нескучными обоями на ЭВМ (Лучше бы потрогала траву), а там теперь не обновляется пакет openh264 и прочие, с ним сопутствующие. Это же затрагивает и сторонние приложения на Steam Deck. Потому что «100% Free & Open Source» ссанкции от Cisco.
С другой стороны можно было бы использовать слово из трёх букв, но и здесь половина (интернета) серверно устарела. Придётся ставить Red Star OS. Ну, а кому сейчас легко, чай-сахар есть — и то хорошо.
В мае моему standalone «блогу» исполнилось десять лет, поэтому я отметила эту дату его удалением. Там я пыталась изображать из себя «игрового журналиста» и писала какие-то «обзоры» на игры — как по мне получалось посредственно. В большей степени занималась постоянным редизайном и перевёрсткой, перенося посты с движка на движок в качестве мёртвого груза. Да и последний «обзор» был в октябре двадцать третьего года. На Disco Elysium. А после Disco Elysium уже в принципе ничто не имеет значения.
Подвожу к мысли, что теперь данный ТГК является «блогом» для удовлетворения графоманских позывов. Только о играх писать я вряд ли буду, всё мнение сводится к простому — «кал» или «шедевр», так что говорить особо не о чем. А вот о чём я могу говорить, так это ныть в постах. Не знаю для чего и зачем, ибо у «Самурая нет цели, только путь». В любом случае и этот телеграм канал, рано или поздно, обречён на удаление. Have fun.
Устала смеяться от ваших смешных шуток в комментариях под каждым постом, а особенно смешных личностей блокировать не хочу, поэтому комментариев больше не будет. Хорошо, что есть инструменты для идеального социального взаимодействия: если пост нравится — ставите сердечко, если не нравится — ставите клоуна сердечко. Или наоборот.
Ну, а на этом все. Ежели чего надо, вопросы будут или поругаться со мной захочется, пишите мне по адресу личных сообщений телеграм канала, и всего вам доброго.
Новых фотографий асфальта нет, потому что я никуда не выхожу. Стримов тоже нет. И постов нет. А почему? А потому. А потому? А почему.
Радует, что играем не за летающую камеру. Из минусов — нет возможности играть от третьего лица.
Посмотри, как прекрасен мир без наркотиков антидепрессантов.
— Чуи, мы дома.
Привет! Меня зовут ████. Я филолог-недоучка по образованию, разработчица сайтов на фрилансе — по призванию. Страдаю смешным смешанным расстройством личности и хронической депрессией. Несколько раз пыталась покончить с собой. Лежала в психиатрических больницах, о быте которых и рассказываю в постах. Возможно, кому-то это будет полезно или хотя бы интересно.
Иногда рисую, пишу бездарные стихи. Когда-то запускала игровые стримы. Ну и прочее бла-бла-бла.